Чтение онлайн

Где ты в это время была, Маша? И ты, Оля?

Смотрели и ждали — убьют меня или нет? Или просто наслаждались моим страхом?

Я стиснула кулаки.

— Пойдем, — сказала Пенсу. И мы двинулись к подъезду.

На лестнице, как всегда, ударял в нос застоявшийся запах пота, масляной краски и еще какой-то неведомой гадости. Стены, выкрашенные в ярко-голубой цвет, несмотря на недавнюю покраску, остались сырыми и источали запах беды и унижения.

Беда и унижение сопутствовали жизни подъездов даже тогда, когда владельцы домов были привилегированными. Потому что в их недавнем прошлом все равно были беда и унижение. Просто выбившись наверх, они начинали унижать других.

Какая-то сплошная, неразрываемая цепочка. Неужели человек никогда не научится быть просто свободным?

Как я выяснила из своих последних наблюдений, иногда беда и унижение пахнет дорогой туалетной водой «Кензо». И от этого ее запах не становится слаще, наоборот, он еще безнадежнее, еще отвратительнее!

Я нажала на кнопку звонка. Что скрывают люди за железной дверью? Сокровища собственной неполноценности?

За дверью послышались шаги, потом на нас посмотрел приоткрывшийся дверной «глазок» — обезличенный, как все теперь в этом мире, и дверь открылась.

Флора стояла, тараща на нас глаза.

— А Оли еще нет, — сказала она.

— Флора, — устало попросила я. — Давайте прекратим эту кретинскую игру. Честное слово, я уже все знаю. Мне нужно только поговорить с Олей и попросить ее об одной вещи.

— Оля не виновата! — почти прокричала Флора. Теперь ее лицо было искаженным.

— Я думаю, что дать такой уверенный ответ мы пока не можем, — сказала я. — Ответ, Флора, знает только один человек. Тот, кто убил.

— При чем тут моя дочь? — снова проговорила Флора отрывисто и хрипло. — Вы рассуждаете, как мой муж! Вы пытаетесь обвинить ее в преступлениях, которые она не совершала!

— Флора, вы ведь прекрасно знали, зачем мы понадобились вашему мужу? — тихо спросила я.

Она молчала, отодвигаясь к стене. Ее глаза ненавидели меня.

— Знали? — снова спросила я.

Она втянула воздух и собралась было ответить, но нам помешали.

— Мама?

Оля стояла на пороге своей комнаты и сейчас правда была похожа на Офелию.

— Мама, почему ты орешь так, что у меня лопаются барабанные перепонки? — спросила она, разглядывая нас с детским простодушным любопытством.

— Оля, немедленно вернись в комнату! — скомандовала мать.

— А, вот в чем дело! — усмехнулась Оля. — Ты не хочешь заканчивать этот спектакль! Милая моя мамочка, разве ты не знаешь, что закон хорошей игры — вовремя уйти со сцены? Проходите, господа присяжные заседатели! Если честно, я не думала, что вы такие сообразительные ребята.

Она распахнула дверь в свою комнату, и мы вошли.

Вся компания была в сборе. Кроме Ванцова.

Дима встрепенулся в своем углу и отложил в сторону журнал.

— Здрасьте, — выдавил он улыбку.

Костя Пряников, храня невозмутимость, лишь слегка наклонил голову в издевательски-приветственном жесте. Маша, сидящая в самом центре, зло рассмеялась и проговорила тихо, но четко:

— Суки…

— А вот ругаться-то зачем? — весело спросила Оля. — Мы же знали, что это должно закончиться. Или ты планировала сделать из нас всех неплохую банду?

Она явно забавлялась моментом. Сев на подлокотник кресла с высоченной спинкой, весело оглядела собравшихся и насмешливо протянула:

— Ну-с? И кто же у нас начнет сеанс признаний?

— Дура, — проговорила Маша глухим голосом. — Какая же ты дура, Оленька!

— Опять! — Ольга надула губки и скорчила гримаску капризной «инфанты». — Я уже просила вас не называть меня этим словом. Но вы явно отказываетесь понять меня! К тому же я ведь совсем не дура! Я умная девочка, правда, голубчик?

Игриво потянувшись пальчиком, она намотала на него прядь Пенсовых волос и вытянула свои пухлые губы трубочкой:

— Какой ты красавчик, детка! Вот ведь жалость, что тебя уже заняли! Впрочем, мне всегда не везло! Я пришла поздно. К концу застолья. Пирог уже был разрезан, и мне милостиво насыпали пригоршню крошек. На, сказали мне, Оленька! Пользуйся нашей добротой! И не забудь быть нам благодарной!

— Прекрати! — закричала Маша. — Если ты немедленно не прекратишь этот спектакль, я не отвечаю за последствия!

— Ты на меня кричишь? — округлила глаза Оля. — Да какое ты имеешь право на меня кричать? Кто-то из вас убил моего отца! Моего папочку, черт бы вас подрал тут всех! И вы еще на меня орете?

— Па-поч-ку? — переспросила Маша. — Ты же ненавидела его!

— Вот и нет, — сообщила Оля, издевательски улыбаясь. — Я его обожала. Никто из этих вот дураков не умеет трахаться, как он. Если бы он был умным…

Я вцепилась в рукав Пенсовой куртки, боясь вздохнуть. То, что происходило на моих глазах, было театрально и чудовищно, но так близко к разгадке и так неожиданно, что я боялась лишний раз вздохнуть, чтобы не спугнуть их.

Мой миг еще не настал. Пока этот миг принадлежал Оле.

Оля вела свой полубезумный монолог, а я понимала, как она их всех собрала.

Без лишних объяснений. Ее губы были довольно неумело подкрашены той самой помадой. Ее глаза искрились, блестели, как у человека возбужденного. То, что она была немного под «кайфом», я тоже понимала.

— Мой папочка был первый класс! — говорила Оля. — Правда, нечист на руку, но он любил мне говорить, что иначе разбогатеть невозможно. Все великие так делали. А мой папочка тоже хотел стать великим. Его идеалом был Онассис. Знаете почему? Потому что Онассис был такой маленький, страшный, с отвратительной фигурой — фу! А какие у него были женщины? Вот у тебя, Костенька, с твоей нечеловеческой красотой таких не будет! И Димочке таких не видать! Да и вон тому красавчику, — указала она пальчиком на Пенса, — кроме его рыжеволосой малышки, ничего не обломится! А мой папочка очень хотел стать таким, как Онассис. И он бы стал. Если бы не влюбился в эту вашу бледную поганку! Кретин он стал, папочка!..

Сначала, думала я, она просто сказала им, что знает, кто убийца. Причем — самое смешное — я понимала, что она это действительно знает!

Они испугались. Каждый из них тоже знал или думал, что знал. Но, в отличие от Оли, они-то друг друга любили! Как любили Мишу Малинина. Как любили Машу. Как любили Соню.

Так же сильно, как ненавидели Олю и ее отца.

Они врали мне, когда утверждали, что Олю любили. Нет. Или они просто забыли про ту Олю, которая когда-то была нежна, как эдельвейс.