Чтение онлайн

Священники чем-то походили на старцев и чудотворцев с икон. Все они были как бы заодно и выглядели так, будто входили в круг избранных и смотрели на нас, остальных, с немой укоризной. Так, будто мы в чём-то провинились, и нас не ждёт за это ничего хорошего.

В их присутствии мне становилось не по себя. И чем меньше оставалось времени до исповеди, тем больше я нервничал. Я лихорадочно пытался вспомнить свои грехи, но кроме общих фраз в голову ничего не приходило. От мысли, что скоро придётся открывать душу совершенно чужому человеку, всё у меня внутри сжималось ещё больше.

В глазах у меня начинало темнеть. Я стоял в очереди в полуобморочном состоянии и из последних сил ждал конца. Потом говорил склонившемуся надо мной священнику своё имя и грехи, выслушивал его разрешительную молитву, целовал крест и с облегчением отходил в сторону.

Обычно к этому моменту я был совершенно обессилен. Спину ломило, мои ноги гудели, а голова начинала кружиться. Меня бросало в пот, хотелось есть и поскорее присесть куда-нибудь. Мне хотелось, чтобы всё это поскорее закончилось и можно было наконец поскорее пойти домой, но нужно было снова ждать. Впереди ещё было причастие.

Я едва стоял на ногах и слушал пение хора. Пели красиво, но меня это уже не трогало. Отупев от изнеможения, я уже не был в состоянии оценить ничего. Я ждал, когда можно будет наконец скрестить руки на груди и подойти к священнику и его чаше. Дождаться слов: „причащается раб Божий…“ , произнести греческое имя „Дионисий“, открыть рот и съесть с ложки размягчённый в вине хлеб. Потом отстоять ещё немного, получить свою законную просфору и вырваться на свободу.

Я мог думать только о конце и ждал лишь той минуты, когда можно будет покинуть храм, спуститься по его ступеням на землю и выйти в долгожданный мир.

Времена года менялись, и я переходил из класса в класс. По мере взросления я ощущал всё больший внутренний дискомфорт. Я не был своим ни в церкви, ни за её пределами и это осложняло мою жизнь и наполняло её тревогой и беспокойством. Я старался об этом не думать, надеясь на то, что это временное и скоро обязательно пройдёт. Но чувство это так и не проходило.

Я продолжал исправно читать молитвы, думать о Боге и ходить с матерью в храм, но чего-то важного в моей жизни по-прежнему не хватало. Я не понимал, в чём дело и, даже выполняя необходимые предписания, чувствовал себя виноватым. Казалось, надежды, возложенные моей матерью на меня, не оправдались, а идеал, к которому она стремилась – недостижим. Я старался изо всех сил, но что бы я ни делал, я не мог избавиться от мысли, что подвожу её.

Многочасовое стояние в церкви по-прежнему утомляло меня, но даже это было не самое худшее. Атмосфера храма действовала на меня угнетающе и мне всё меньше хотелось туда ходить. Никто не говорил об этом вслух и не афишировал, но каким-то внутренним чутьём я осознавал, что храм принадлежал священникам, а не прихожанам. Он был их домом, а мы были в нём всего лишь гостями. В поведении священства было что-то покровительственное и до обидного снисходительное. Как будто все мы – взрослые и дети – были не более, чем глупыми, нашкодившими детьми, а священники – нашими мудрыми родителями.

Никто вокруг меня, кажется, не возражал против этого, но мне мне это было неприятно. Что-то во мне противилось навязанной мне роли кающегося грешника. Церковь представлялась мне убежищем от беспощадного мира, где каждый мог чувствовать себя в безопасности и общаться с другими на равных. Но это было невозможно. Никакого равноправия между священниками и паствой не было. И с каждым годом мне было всё тяжелее с этим мириться.

Я нигде не чувствовал себя уютно. В стенах школы свобода и равенство были пустыми звуками. Всё было обезличенно и сухо, препарировано и аккуратно разложено по полочкам на долгие годы вперёд. Задача детей была в том, чтобы учиться и не умничать, не отрываться от коллектива, доверять партии и учителям и смотреть в будущее с оптимизмом. Работа учителей заключалась в том, чтобы дисциплинировать вверенных им детей и стирать между ними различия. Они блестяще справлялись с этой задачей.

Мир школы и храма были во многом противоположны друг другу. Они были на удивление разными и в то же время поразительно похожи. И каждый из них на разных языках учил нас одному и тому же: „не смей думать“ и „делай так, как тебе говорят.“

Сколько себя помню, моя мать всегда была верующей. Вера её была основанием её свободы и, чтобы ни случилось, она помогала ей и придавала ей внутренних сил. Мать знала, что меня ждёт – это было то же, через что пришлось пройти и ей самой. Она хотела, чтобы я был во всеоружии и с детства готовила меня к будущему, ожидая того дня, когда зёрна, посаженные ей, взойдут и дерево её веры прорастёт во мне.

Долгое время я следовал за матерью, не задумываясь ни о чём и слепо ей доверяя. И долгое время я жил, не подвергая сомнению её решение выбирать мою веру за меня. Ребёнком я был готов ради неё на что угодно – лишь бы она всегда оставалась рядом со мной и была счастлива. Мать ждала от меня послушания, ждала веры и безоговорочной преданности. Из любви к ней я был готов дать ей всё это и даже больше. И если бы она вдруг задумала позвать меня с собой в ад, я бы ответил, не раздумывая ни секунды: „хорошо. Где мы будем спускаться?“

И вот, долгожданный день настал – сегодня нас примут в пионеры. Мой класс выстроили в несколько рядов на втором этаже нашей школы. Мне девять лет и я один из самых маленьких. Мы все немного нервничаем. Посвящение – ответственное событие и атмосфера в зале напряжена. Вот-вот свершится таинство, и каждый из нас принесёт обещание Пионера Советского Союза. Нам вручат наш пионерский галстук и значок. Остаётся только выслушать законы пионеров.

Торжественным голосом нам объясняют, какой сегодня ответственный и светлый день в нашей жизни. Пройдут годы, даже десятилетия, и он навсегда останется в нашей памяти. Повзрослев, мы будем оглядываться назад, на наше счастливое детство и с лёгкой грустью вспоминать нашу школу, наших любимых учителей и сегодняшнее посвящение. Все мы стоим и слушаем. Нам говорят:

– Ребята, до сих пор вы были октябрятами. И вот, наконец-то наступил тот знаменательный день, когда вы повзрослели и вас примут в пионеры. Кто такой пионер, дети? Пионер – это юный строитель коммунизма! Он без устали трудится и учится для блага Родины. Готовится стать её надёжным оплотом и защитником. Пионер – активный борец за мир, друг детям и трудящимся всех стран, ответственный ученик и пример для подражания. Пионер равняется на коммунистов, готовится стать комсомольцем, ведёт за собой октябрят…

Голос всё говорит и говорит, а напряжение вместе с ним нарастает. Слова вступительной речи неуклонно сливаются в одно, и я уже не в состоянии сосредоточиться. Мои ноги устали, мне хочется сесть, но нужно стоять с остальными и слушать. Нам говорят что-то ещё, всего уже и не упомнишь:

– Пионер дорожит честью своей Пионерской организации… имеет право… обязанности… надёжный и верный товарищ… всегда уважает старших… неизменно поступает по чести и совести…

С краю от нас стоит высокий парень из старшего класса и держит огромное красное знамя. У кого-то на поясе висит барабан, а у другого старшеклассника в руках горн: ещё немного – и он в него задудит. Баскаков, лысеющий директор нашей школы, с удовлетворением посматривает вокруг. Сегодня он – сама важность. Он не просто услужливый проводник Партии в школе, он генерал, с важностью осматривающий свои войска. Приосанившись, Баскаков улыбается нам как Чеширский кот и говорит многозначительным тоном: