Чтение онлайн

Ребёнком я рано начал осознавать, что между вещами и событиями существует причинно-следственная связь. Я не мог точно разгадать, как устроен этот сложный механизм, но с каждым годом это интересовало меня всё больше и больше.

Много раз я слышал по телевизору зловещее словосочетание „гонка вооружений“. Оно каким-то таинственным образом определяло нашу жизнь и диктовало свою собственную логику. Ещё был „капиталистический блок“ и „страны Соцлагеря“. Мир моего детства был разделён на страны и блоки, которые были или дружественны нам, или постоянно с нами враждовали. В газетах, телевидении и радио неустанно критиковали одних и поощряли других, ставя в пример заслуги их хозяйства и достижения в развитии.

По сообщениям прессы ситуация на западе обстояла плохо, очень плохо. Хуже всего, обстояли дела в Америке, этом сердце тьмы капиталистического мира. Негров там притесняли, рабочих эксплуатировали и не давали им объединяться в профсоюзы, безработица была высокой, а за образование и лечение надо было платить. Нам объясняли, что бедным в странах капитализма было тяжело. В отличие от нас, там о них никто не заботился. И пока они боролись за выживание на обочине жизни, банкиры и фабричные боссы только и делали, что сидели у них на шее и думали о прибыли.

Негров и бедных рабочих мне было жалко. В детстве мне очень хотелось им помочь, но я не знал как. Они были где-то далеко, в стране дяди Сэма, а я здесь, у нас. Нужно было срочно что-то делать, но как я ни старался, в голову ничего не приходило. Мы были настолько разделены о оторваны друг от друга, что с таким же успехом я мог бы думать о том, как помочь Марсианам. К тому же, в моём представлении и не видел ничего, кроме страшно высокой безработицы, которая как смерть ходила по миру и косила всех подряд налево и направо.

– У нас в стране безработных нет!“ – с гордостью говорили нам. „У нас все люди равны и у каждого гражданина одинаковые права и обязанности.“

В младших классах нам объясняли, что всему этому мы обязаны завоеваниям Революции и Великого Октября. Нас с ранних лет любили учить Родину, гордиться её достижениями и тем, что Советский Союз спас мир от фашизма.

О победе над Гитлером говорили часто, так, будто это произошло вчера. Девятое Мая, день Победы, всегда было важным праздником. С годами этот день превратился в настоящий культ и перестал быть данью уважения сопротивлению захватчикам, ветеранам войны и жертвам фашизма. Праздник стал символом мощи и непобедимости Советского строя в лице его режима. Наше настоящее стало отражением героического прошлого страны и жило в лучах его сияющей славы.

„Вперёд – к победе коммунистического труда!“ – кричали лозунги вокруг меня. И я двигался вместе со всеми, как и поколения людей до меня – от победоносной Революции и Советов к колхозам и стахановцам, от Великой Стройки к победе в Войне, от запуска первого человека в космос к светлому будущему коммунизма.

Я жил в стране лозунгов и знамён, транспарантов, рукоплескающих съездов и вождей, мудро глядящих с портретов. Среди всего этого не было места сомнению. И вместо него повсюду царила абсолютная убеждённость в собственной правоте.

„Москва – самый красивый город планеты!“, „У нас самое вкусное в мире мороженое!“, „Лучшей мультипликации, чем в Советском Союзе ни у кого больше нет!“ Это всегда говорили таким убедительным тоном, что часто ставили меня в тупик. Мороженое я любил. Оно и правда было вкусное. Но никакого другого я в своей жизни не пробовал и не мог судить о том, лучшее оно было или нет.

С мультфильмами было тоже самое. Иностранных нам в СССР просто не показывали. Что же до Москвы, как самого красивого города планеты, то в этом я слегка сомневался. Я провёл в этом городе всю свою жизнь и мне хотелось верить в то, что где-то на земле существовали города красивее этого.

Я бы даже сам с удовольствием в этом убедился и сравнил все столицы в мире, если бы не граница, сторожевые вышки вдол неё и пограничников с автоматами. Но на ту сторону было не перебраться, а значит, сравнить мороженое, мультфильмы и города тоже было нельзя. Мириться с этим было тяжело и долгое время мне не оставалось ничего другого, кроме как верить на слово тому, что говорят.

Шло время. Я рос и постепенно учился читать между строк. Главную роль в моём воспитании играла мать. Она объяснила мне, что в школе и по телевизору часто врут и глупо верить всему тому, что там рассказывают. Мать рекомендовала мне включать свои собственные мозги и подвергать сомнению всё, чему меня учили. Она говорила: „доверяй своим глазам, а не ушам и старайся изучать прошлое чтобы понять настоящее“.

Мне безумно хотелось понять настоящее или хотя бы приблизиться к этому. Я пытался интересоваться историей, но это давалось мне с трудом. История древнего мира была далека от меня и едва ли связана с современностью. А та история, которую преподавали в школе, была настолько идеологически вычищена, суха и лжива что наводила не меня смертельную скуку.

Учителя прятались за стенами дат, съездов и партийных постановлений, заставляя учить нас наизусть давно навязшую в зубах дребедень. И этим они лишь отбивали у нас желание учиться. Я был сыт по горло одними и теми же бессмысленными, отупляющими фактами. Не объясняя ничего, они лишь мешали образованию и не давали за деревьями увидеть леса.

Мне хотелось прочитать что-нибудь простое и правдивое о жизни таких же людей, как я. О том, как они думали и чувствовали – вдали от лозунгов, героизма и вечного самопожертвования. Казалось, найти подобную литературу не должно было составить труда, но это было совсем не так. Книг вокруг была масса – библиотеки так и ломились ими. Но несмотря на это читать всё равно было нечего.

Как то раз мать посоветовала мне прочесть „Крутой маршрут“ Евгении Гинзбург. Я прочитал и эта книга произвела на меня огромное впечатление. Она была мощным и шокирующим повествованием об условиях жизни женщин в советских лагерях второй половины тридцатых годов. История, рассказанная Гинзбург, нисколько не походила на всё то, чему нас учили в школе.

Мне захотелось узнать больше о репрессиях и тайном прошлом моей страны. И скоро я с головой ушёл в поэзию и прозу Варлама Шаламова. Ребёнком его книги стали для меня настоящим откровением. Мир Шаламова был миром человека, потерявшего всё до конца, брошенного властью в одиночество и холод Колымы, и он тронул меня до глубины души.

Те книги, что я читал, приоткрыли завесу в прошлом того общества, что меня окружало, и скоро я начал видеть всё в новом свете. Впервые я начал по-настоящему задумываться о степени страдания тех людей, на чьих костях была построена индустриализация в моей стране. И чем больше я узнавал о принудительном труде, ссылках и расстрелах, тем больше поражался тому, как мало об этом говорили.

Долгое время темы лагерей в моей школе никак не касались, будто их и не существовало. Репрессии обходили молчанием – словно миллионов жертв и в помине не было. И лишь в старших классах, когда климат в стране уже поменялся, стали наконец признавать, что „перегибы“ и „чистки“ всё-таки были. Я с удивлением смотрел на нашу учительницу истории и других и то, как уклончиво они всё это описывали.

Во всём этом было что-то бесчестное и постыдное. Все эти годы учителя дурачили нас, скрывая от нас наше прошлое, а теперь – когда можно было наконец говорить правду, даже сознаться толком не могли.