Чтение онлайн

Он должен был замести следы. Иначе в чём резон меня отпускать живой? Мог пристрелить и списать на попытку бегства с места преступления. Так было бы разумней и без придирок.

Мой пульс пружинит. Ударив гулко по вискам, падает к нулевой отметке. Возобновляется и тахикардия практически в инфаркте сжимает сердце.

Арс тому причина и его пристальное внимание, направленное на мою дочь.

— Его задушенным нашла прислуга. Выбросили, как кусок говна в мусорный бак. Начальник охраны в ахуе, твердит, что Проскурин всех распустил на ночь. Где был и что делал - никому не известно. Итак?

— Я даже опровергать не стану. Следствие выяснит, что…мне физически не по силам провернуть. Желать что-то и сделать…, — залетевшим воздухом давлюсь. Выдыхаю его с кашлем и натужным разломом между рёбер.

Зато Арсений, не сводя с меня потяжелевшего взгляда, спокоен. Унюхал, как с моей кожи, дымкой веет страх.

Усмехается. Довольно так, с ублюдским торжеством. Протягивает к аукающей Вите руку. Всколыхиваюсь, прижимаю малышку к себе. Прикрываю, свирепея и с готовностью вцепиться в него, не дай бог, притронется.

— Подумай, Каро, кто прикрывает тебя. Оберегает, заботится и терпит. Без меня ты бы уже сдохла в подворотне. Я защищаю тебя также, как ты защищаешь её, — кивает на Виту, умышленно не называя по имени, будто отторгая существования ребёнка, — Всё заканчивается, любимка. Моя любовь к тебе выдыхается, а рука помощи устала быть протянутой. Хватит её грызть, иначе, — не договаривает и поднимается. Тенью над нами стоит.

— Иначе что? — я загибаю брови, вынуждая его дополнить.

— Тебе есть с кого брать пример. С Ады. Не стоит уподобляться своей матери. Медуза-горгона мертва. Ты никогда не думала, что с тобой случится то же самое, если станешь на неё похожа, — вбивает и на зрачки его опускается стеклянный экран. Пугает осознанием , что он может за ним прятать.

Внутренности пережимает, потом и вовсе выкручивает наизнанку. Как я не пытаюсь держать лицо, но маска хладнокровной стервы тает и стекает. Лавицкий, шагая к дому уже этого, не видит.

Я так привыкла обороняться. Всю жизнь, словно с пистолетом в пальцах и взведённым курком. Дуло попеременно разворачивается, упираясь холодным металлом мне в лоб.

Глаз я не отвожу.

Никогда.

На каком бы поводке Арс меня ни держал. Я найду чем его перерезать.

Кормлю Виту пюрешкой, там же под тентом. Вопли в поисках ключей от машины поднимают настроение. Не только меня запугивают, но и я могу, если довести до отдельной стадии.

Потерпев неудачу Лавицкий, вызывает такси, на нём едет на фирму. Марина кривит губы, передавая мне украденный брелок от бордового Aston Martin.

Я маскирую след от удушающей полосы на шее высоким горлом, а синяки на руках — длинным рукавом. Комбинезон относительно лёгкий. Смотрится как летний, но для сезона с чудинкой. Виту наряжаю в воздушное платьице и беру с собой, не без труда и перерывов, устанавливая детское кресло спереди.

Север рассказывал мне о своём друге, с которым они хапнули не один фунт лиха. Ремарка про фунты в тему, потому что Тимур прожил на Туманном Альбионе семь лет.

Я примерно помню Московский адрес этого Дамира, на то, что будет откровенничать о Северове и его местонахождении совсем не рассчитываю. Мне нужна зацепка, хоть какая-то.

Мне нужно что-то, от чего оттолкнуться и начать двигаться. Тикает время. Тикает. Кислород в баллоне вот-вот закончится, а без него в мутной воде нечем дышать. Через раз пока это делаю. Реже уже опасно.

Цель определена, и она чёткая — рыть голыми руками землю. Следить, чтобы вырытая мной глубокая яма не стала безымянным участком, где меня захоронят.

Слежу не только я. Следят за мной.

За воротами нашего дома стоит авто с непроницаемой зеркальной тонировкой. Я плохо разглядела тогда в темноте, но узнаю его по ощущениям. По гнетущей тревоге, взломавшей рёбра. По демоническим и адовым кострам, вспыхнувшим по всему периметру эпителия. Словно из бензобака в салон выплеснулось горючее и зажигалка чиркнула, раздав искру.

Окно в машине напротив приоткрыто. Очевидно, мужские пальцы с чёрными рисунками. Их с такого расстояния не разглядеть, щелчком вышвыривают истлевший окурок.

Я не ошибаюсь, что пасут меня.

Кто и зачем?

= 11 =

То, чем хочешь поделиться, часто не выражается словами.

Замирает внутри...(Эльчин Сафарли)

Тополиный пух осыпается с раскидистой кроны на капот. Кто-то сравнил бы его с пушистым хлопком. Я же вижу в белых ватных комках седой пепел и летит он не на лакированную крышку авто, а на мою голову.

Мой преследователь припарковался в отдалении, но не покидает салона, оставляя фантазиям простор для манёвренности.

Я склоняюсь к тому, что охранник Проскурина перестраховывается. Не только у него есть определённые рычаги давления. Давлат на моих глазах пристрелил своего напарника и ему есть чего опасаться.

Память к делу не пришьёшь, но внезапное исчезновение человека вполне может стать толчком, запустившим последовательность неких действий. Мало ли что может вскрыться в его биографии.

Таков принцип круговой поруки. Мы держим рты под печатью кровавого воска, потому что оба не хотим лишиться такой привилегии, как время и свобода передвижения. Лимит того и другого лично мне урезают, сматывая катушку и укорачивая цепь. Намордник натянут до предела, и перед Лавицким опрометчиво бросаться язвительными фразочками.

Ему недопустимо на блюдечке преподносить дополнительное преимущество, их и без того чересчур развелось.

Вита сладенько посапывает в кресле. Уткнув кулачок в щечку. В машине её укачивает, и когда бывают проблемы со сном, я катаю её по ночному городу, мечтая затеряться и очнуться в другом измерении. Стать собой, а не остекленелой куклой.

Меня переставляют с полки на полку, но от этого ничего не меняется. Я не распоряжаюсь своим временем, собой. Я зависима от обстоятельств, как винтик, который крутится внутри двигателя. Вкручен намертво и зажат со всех сторон. Казалось бы, неважная деталь, но за каким-то дьяволом всем нужна.

Надоедает мне затянувшаяся мизансцена, где Дава пялится на меня через стекло, а я сижу в машине, остановившись у соседнего дома того самого Дамира.

Мы с Тимуром и Ванькой заезжали к нему за ключами от загородного коттеджа, потом скрывались там от Германа и его ищеек, но это место стало не только одним из моих счастливых воспоминаний. Оно превратилось в бункер, закопанный под обломками разбитых надежд.

Мне из него не выбраться. Признания Севера о его любви, его обещания, что всё станет хорошо, звучат непрерывно, словно записаны на затёртую ленту старого кассетника.