Чтение онлайн

— Если что — зови меня! Я буду в доме.

— Хорошо! Очень хорошо! — с облегчением и благодарностью ответил Апар. — Обязательно позову!

Савенко ушел, и Апар снова вернулся к яранге, прислушался. Раньше, до разговора с доктором, до него иногда доносились стоны жены, отзываясь болью в его сердце.

Он снова прислушался и снова не поверил своим ушам. Может быть, это где-то заблудилась гага и плачет, замерзая в скованном льдом водоеме? Но нет, голос был человеческий — это крик новорожденного.

Апар едва удержал себя, чтобы не броситься в ярангу, и продолжал стоять на месте, ловя настороженным ухом каждый звук.

— Ты счастливая, — говорила между тем Инкали. — Так быстро родила, будто олениха. Да такого красавца, мальчика…

— Скажи, на кого он похож? — попросила Нанехак, усталая и гордая. Она не могла разглядеть сына: глаза ее заливало потом, мешали мокрые слипшиеся волосы, упавшие со лба на лицо, да и сумрачно было в меховом пологе.

— На человека похож! — веско произнесла Инкали. — На хорошего, счастливого человека похож!

Инкали священным ножом-улыком отрезала прядь волос от косы матери и перевязала пупок младенцу. Затем она мазнула его своими слюнями и, бережно взяв за головку и попку, поднесла поочередно ко всем четырем столбикам, подпиравшим ярангу, чтобы новорожденный коснулся их ножками.

Пока продолжался обряд, мальчик, красный от натуги, не открывая глаз, кричал и кричал.

Инкали бросила в огонь костра охапку тундрового мха и, когда он задымил, выхватила пучок, принялась окуривать им младенца. Только после этого она поднесла ребенка к матери и положила рядом на заранее приготовленную пыжиковую подстилку.

Счастливая мать наконец получила возможность рассмотреть своего первенца. Это только постороннему глазу все новорожденные кажутся одинаковыми, а мать находит в красном, морщинистом личике столько знакомого и дорогого, а в молочно-голубых глазках видит отражение характера будущего человека, соединяющего в себе самые лучшие черты родителей и других близких людей.

— Он очень красивый! — сказала Нанехак, осторожно прижимая к полной груди мягкое, теплое личико малыша.

Наконец в ярангу впустили отца.

Апар осторожно приблизился к пологу и приподнял меховую занавесь.

— Иди, не бойся, — улыбнувшись, позвала его Нанехак.

— Я слышал его голос, — сказал Апар. — Мужчина?

— Мужчина, — подтвердила Нанехак и в доказательство откинула пыжиковое покрывало, показала взволнованному отцу признаки мужского достоинства младенца.

— Я очень рад, — тихо произнес Апар, — и я тебе очень благодарен.

— Что ты, Апар? — смущенно возразила Нанехак. — Это я должна тебя благодарить. Посмотри хорошенько. Ты не находишь, что он похож на тебя и на русского умилыка?

Апар покорно взглянул на сморщенное личико сына, на его странные ужимки и… не обнаружил никакого сходства ни с собой, ни тем более с Ушаковым. Но, переполненный чувством радости и торжества, он согласился с женой:

— Да, он очень похож…

На следующий день ожидалось нашествие гостей. Надо было всех принять и угостить, и с самого утра Апар с Нанехак кипятили большой чайник, пекли нерпичьи лепешки, раскладывали в небольшие кучки трубочный табак — подарок новоприбывшего человека.

Одним из первых пришел доктор Савенко и ужаснулся, увидев хлопочущую возле костра Нанехак.

— Что вы делаете! — воскликнул он. — Вам надо лежать несколько дней! Вы хотите погубить себя?

Но эти устрашающие слова Нанехак встретила доброй, понимающей улыбкой, она как бы сказала доктору: может быть, твои предостережения и опасения уместны для русской женщины, но для эскимоски, если она здорова, лежать в постели негоже, уже на следующий день она возвращается к своим привычным делам и обязанностям.

Конечно, Апар старался не давать жене заниматься тяжелой работой, оберегал ее, как мог.

После родов для матери также существовало множество разных запретов и ограничений. Она не могла есть печень любого животного — иначе новорожденный вырастет слабым, живот у него будет рыхлым и пупок долго не зарастет. Исключались из меню и головы животных, чтобы уберечь дитя от бессонницы… Но это только в течение двадцати дней, а потом, наоборот, моржовая голова необходима, так как морж спит долго и крепко. Но нельзя есть ласты нерп и лахтаков, а вот моржовые — можно.

Апару пять дней полагалось находиться поблизости от яранги, не ходить на охоту, не заниматься тяжелой работой, и, пока у сына не зарастет пупок, отец не должен туго затягивать пояс, ремешки на обуви, а также сверлить любые отверстия.

Вдобавок к табаку Апар одаривал гостей винчестерными патронами, для этого у изголовья полога, где лежал в пыжиковом одеяле новорожденный, стоял раскрытый ящик. Это означало, что вновь прибывший — мужчина и приехал он из страны, где охотятся на морского зверя из огнестрельного оружия.

Гости интересовались именем младенца, но Нанехак, вопреки обычаю, воспротивилась тому, чтобы отец или кто-то из родственников нарекал сына.

— Вот приедет умилык, запишет его в книгу, тогда и дадим имя, — объясняла всем Нанехак.

Когда умер Иерок, Ушаков зарегистрировал факт его смерти в специально заведенной книги. Нанехак поинтересовалась, для чего он это делает, и умилык ответил, что по советским законам так полагается. «Когда у тебя родится сын, — сказал он полушутя, — то и он будет соответствующим образом записан в другой, предназначенной для этого книге».

Первую новость, которую услышал Ушаков, подъехав вместе с Павловым к поселению, была о том, что Нанехак родила сына.

— Хорошо! — обрадовался он. — Как назвали?

— Ждут вас, чтобы дать имя, — оказал доктор Савенко.

— Меня ждут? — удивился Ушаков.

— Ну да, вас. Нанехак хочет зарегистрировать новорожденного.

— А что? Раз такое дело, неплохо бы устроить советские крестины, — сказал Ушаков.

В тот же день он отправился в ярангу Апара и Нанехак, взяв с собой несколько метров белого полотна на пеленки, цветной ткани матери на камлейку, а отцу — пачку курительного табака и ящик патронов.