Чтение онлайн

Татьяна недоуменно рассматривала листок – непростой, с номерами и печатями, с набранным на компьютере текстом. Странные канцелярские выражения мешали пробиться к сути – кажется, это была доверенность на продажу машины. Да, в общем-то, это было и неважно. Она поняла главное: муж не собирается забирать ее отсюда. Он уехал навсегда. А они навсегда остались. Она и Дашка.

А Петя, примерно часа полтора назад, как раз в момент, когда Татьяна доставала из ящика письмо, вдруг почувствовал беспокойство и непреодолимое желание увидеть любимую. Ничего особенного: у того, кто любит, обострена интуиция, он настроен на свой «объект», как антенна, и принимает невидимые другим волны. Элементарная физика любви, не изученная, но не значит, что не существующая.

Мать ушла к Сашке, а отец всегда рано ложился спать, так что придумывать истории не пришлось. Петя включил ночник в своей комнате, разобрал постель и устроил на ней некое подобие себя, укрытого с головой – так мать, вернувшись, не будет его беспокоить. Им руководило вдохновение, предчувствие, странное понимание того, что он все делает правильно и что все у него получится. Осторожно, стараясь не хлопнуть дверью, Петя на цыпочках выбрался на крыльцо, потом, высунув голову из приоткрытой калитки, удостоверился, что ему не грозит встреча с матерью, и опрометью выбежал на улицу.

Сперва Таня, увидевшая его в глазок, отказалась открывать дверь. Но хитрый Петька, по-прежнему толкаемый под локоть разом вдохновением, предчувствием и желанием, пообещал, что в таком случае он укладывается спать на коврике возле ее двери и соседи ее осудят за такое обращение с подающим надежды артистом. Таня рассердилась и открыла дверь, чтобы без помех отругать и выставить вон гадкого мальчишку, слишком много о себе возомнившего.

Но Петя, шагнув в прихожую, сразу увидел ее заплаканное лицо, тоненькие, почти детские руки, сжимающие на груди вырез халатика, босые озябшие ноги… И поступил так, как должен был поступить в такой ситуации любящий мужчина, даже самый неопытный и только начинающий постигать науку любви: он схватил Таню, обнял, прижал к себе, не давая говорить, и стал сам бормотать глупые, нежные, утешающие слова, которые ничего не значили, но все объясняли. Таня, так уставшая быть сильной, заплакала навзрыд, уткнувшись лицом в холодную и мокрую Петькину дубленку. А он вытирал с ее лица снежинки и слезы, целовал заплаканные глаза и все крепче сжимал рукой вздрагивавшую спину, чувствуя под ладонью хрупкие, как крылышки, лопатки.

Потом оказалось, что она уже почти висит у него на руках, обессилев от прорвавшихся слез – а он и не заметил дюймовочкиного веса. Тогда Петя подхватил Таню на руки и понес в комнату, уложил на диван, поискал глазами одеяло или плед, не нашел и укрыл ее своей дубленкой. Дубленка была коротка, поэтому Петя стал греть в руках и целовать ее босые ноги. Но Таню колотил озноб, она никак не могла согреться, и тогда Петя, сбросив с себя натянутый впопыхах на голое тело свитер, лег с ней рядом. Он держал ее обеими руками, будто защищая от всего на свете, и впервые в жизни чувствовал себя по-настоящему взрослым.

Они проснулись под утро, в пятом часу, от того, что в соседней комнате завозилась Дашка. Полежали, прислушиваясь, как два злоумышленника, застигнутые на месте преступления. Но Дашка, похныкав, успокоилась. Таня искоса посмотрела на приподнявшегося на локте Петю – он казался старше, чем всегда, и даже, пожалуй, красивее.

Петя не отвел глаз, и во взгляде его плескалось такое счастье, такое обожание, что Таня сказала совсем не то, что собиралась:

– Виктор письмо прислал. Он не вернется. И меня он не заберет. То есть нас с Дашкой.

– Он сволочь. Но я ему очень благодарен, – серьезно кивнул Петя. – А знаешь, я почувствовал про письмо. То есть то, что тебе плохо.

– А мать что скажет? – все-таки не удержалась Татьяна. – Она и так…

– Не надо, хорошая моя, – попросил Петя, и Татьяна осеклась.

Она не знала, как себя вести, что говорить. Конечно, она поняла, что Петя оказался в такой ситуации впервые, но и у нее, до сих пор преданно любившей одного мужчину, не было опыта общения с другими, чужими.

– Танюш… Ты его не жди больше, – попросил Петя, осторожно проводя ладонью по ее волосам. – Не надо. Ладно?

Странно, удивилась Татьяна, она никогда не замечала, что у Петьки такая крепкая широкая ладонь и длинные сильные пальцы. Мужская.

– Не буду, – согласилась она. – Я и с самого начала не верила, что он за мной вернется. Может быть, поэтому он и не вернулся. Надо верить, а я не умею. Ассоль, например, из меня никудышная.

– Ты кто угодно. Ты – всё! – убежденно сказал Петя. – Ты самая настоящая Ассоль. Только подожди немного. Ты будешь очень-очень счастлива, я тебе обещаю.

Остаток ночи, вернее, начало серого утра, они провели, вслух читая друг другу отысканный среди множества книг томик Грина – наверное, они были единственными в мире любовниками, которые так поступили.

На утренней репетиции, куда Петя и Таня пришли одновременно, Марианна Сергеевна не удостоила даже кивком головы ни его, ни ее – наоборот, демонстративно отвернулась. А Таня подошла к Юле и громко попросила:

– Юля, я решила машину продать. Она мне все равно не нужна. Поставь «Алые паруса» на меня и на Петю. Ты согласна?

– Меннерса нет… – оторопело сказала Юля, переводя глаза с Татьяны на Петю. – Юра Лонгрена сыграет, а Меннерса нет.

– Осипа нашли. И Меннерса найдем. Я найду. Будет приезжать. Ты согласна? – настойчиво повторила Таня. И посмотрела не просительно, а будто с вызовом.

Юля переглянулась с Тарасовой и, прочтя в ее глазах ответ, кивнула:

– Ищи Меннерса. Я инсценировку напишу. А музыку возьмем Ван Гелиса – «Океаник». Она такая… огромная. И нам подходит.

– Художник хороший нужен, – задумчиво глядя отчего-то на Петю, пробормотала Тарасова. – «Алые паруса» у нас никогда не шли. Нет худа без добра, называется…

Оскорбленная Марианна Королева громко фыркнула, но на нее никто и не оглянулся: всех занимала Таня, вдруг резко и неожиданно изменившаяся и даже будто ставшая выше ростом.

Последняя елка утром тридцать первого декабря прошла на ура: дети в предчувствии новогодних подарков особенно склонны верить в театральные чудеса, а взрослые, в свою очередь предвкушая десять дней сладкого ничегонеделания в обнимку с ведерком пивка и тазиком оливье, счастливы, как дети. Но и история, которую на скорую руку написала Юля, тоже получилась занятная и смешная: Дед Мороз и Снегурочка решили устроить елку в школе чертей, где добрые и хорошие праздники находились под строжайшим запретом. Директор школы и парочка чертей-отличников всячески сопротивлялась подготовке, но кончилось все, как водится, к всеобщему удовольствию, хороводом под елочкой. Маленьких чертенят играли дети из детской театральной студии Дома пионеров, которой руководил муж Лары Сергеевой, – на репетициях Юля разрешила юным артистам беситься от души, так что обстановка вседозволенности и проказ, царившая в школе чертей, образовалась почти сама собой, без особого участия режиссера. Взрослые в роли чертей-старшеклассников тоже веселились от души и несли всякую отсебятину, радуясь, что хотя бы в этом году они избавлены от опротивевших зайчиков и белочек.

Костюмы получились недорогими: черные трико, проволочные рожки и хвостики. Светлана Николаевна была счастлива, потому что прибыль от продажи билетов обещала в разы перекрыть расходы, тем более что Юля от положенного автору пьесы гонорара отказалась. Расчувствовавшаяся Тарасова пообещала ей выписать премию в размере тридцати тысяч, чтоб Ваганова могла хотя бы отчасти расплатиться по кредиту.

Юлин «Ревизор» наделал шума, приезжали даже журналисты из областной газеты, а после новогодних праздников грозилась прибыть выездная бригада театральных критиков по линии СТД. Впереди маячила вполне реальная перспектива участия в областном театральном фестивале весной или в начале лета. Сезон, начавшийся с катастрофы и едва не ставший для театра последним, к своему пику подошел вполне удачным и многообещающим.