Чтение онлайн

Стремясь преодолеть свои сомнения, я зачастил в церковь. Я заставлял себя от всего отключиться и ни о чем не размышлять. Экзамены я сдавал отлично. Преподаватели были ко мне снисходи­тельны. Размышляя о смысле жизни, я не раз со­глашался с индийскими философами, которые говорили, что жизнь - это иллюзия, сон, ее вообще не существует, она плод нашего воображения.

Однажды в дверь моей кельи громко постучали. Кто бы это мог быть? Меня давно никто не навещает, даже профес­сор Густас стал редким гостем. Может быть, это Фасати? Он обещал не забывать меня.

Я торопливо открыл дверь. Нет, не Фасати. Какой-то индус. И вроде бы знакомый. Черные блестящие волосы, вы­разительное лицо. Одет в темный европейский костюм.

— Сильвио?! — Я протянул к нему руки и замер.

— Да, Сильвио Сингх, спокойно ответил он и сдержанно улыбнулся. — Я теперь джи [40] Сингх!

— Откуда ты прибыл, джи? — спросил я с удивлением. — Из Италии? Как ты очутился в Индии?

— Пути господни неисповедимы... Я выяснил свое проис­хождение. Я индус! И никуда из Индии не уеду. Здесь моя родина!

— Может быть, ты родом из Шиллонга? Здесь живут твои родители?

— Нет, я родом из других мест. Когда англичане рас­стреляли моих родителей, иезуиты купили меня у моих родных. Потом передали салезианцам, которые и увезли меня в Турин.

— А как ты узнал, что я в Шиллонге? — спросил я с инте­ресом. — Прошло столько времени...

— Мне сообщил об этом Лалус Чаухан.

— Лалус? Ты его знаешь?

— Индус индуса всегда отыщет, — загадочно ответил он. Я больше не стал вникать в его дела.

Вынув из чемодана мясные консервы, полученные из фонда помощи миссиям, я достал лепешку и пучок листьев бетеля, принесенные из трапезной, а Сильвио вытащил из портфеля бутылку сомы. Мы выпили по случаю встречи.

Сильвио рассказал о том, как в Турине он с помощью мэра бежал из монастыря и устроился на работу в таверне. Он много читал, учился и пришел к выводу, что религия че­ловеческих проблем не решает, лишь постоянно говорит о них. Религия, по его мнению, лишь способствует человече­ским заблуждениям.

— Не гневи бога, джи, — возмутился я.

— Не могу я его гневить, если я в него не верю, — отве­чал он.

— Где ты сейчас работаешь, джи?

— В Индийском национальном конгрессе [41] . Работаю без­возмездно.

— Не тяжело?

— Для родины сил не жалко, можно и жизнью пожертво­вать! — воскликнул Сингх.
– Но я пришел к тебе с предложением, — продолжал он. — Вступи в наше общество ха­риджан.

— Зачем? — не понял я.

— Мы хотим прекратить унижения, которым подверга­ются хариджане. К этому стремится Ганди. Надеюсь, и тебе не чужда идея уравнения каст?

— Возьмите меня руководителем спортивного сектора. За­ниматься спортом могут все, без различия каст. А что касает­ся вступления в общество... Ты ведь знаешь, я пленник миссии.

— Что ж, и это неплохо, - согласился Сингх.
– Кроме то­го, мы намерены организовать демонстрацию хариджан. Ва­ша миссия присоединится к такой демонстрации? Стоит мне обращаться к вашему ректору?

— Сомневаюсь. В таких случаях миссия остается в сто­роне.

— Я так и думал! — воскликнул мой гость. — Церковь не может, да и не хочет решать никаких социальных проблем. До встречи.

И Сингх ушел. Я чувствовал себя в чем-то виноватым перед ним.

Спустя несколько дней на уроке физкультуры в гимна­зии ко мне подбежал Лалус Чаухан, повзрослевший, краси­вый, ловкий парень. Я гордился, что он мой воспитанник. Все объявления, плакаты в гимназии были сделаны им. Он радо­вался, что вскоре поедет в Турин продолжать учиться рисо­ванию. Лалус, опустившись на одно колено, попросил меня:

— Падресито, отпустите меня посмотреть на демонстра­цию хариджан.

— Куда? Когда?
– Я был удивлен и одновременно за­интригован.

— Сейчас! На площади!.. Они будут проходить мимо миссии.

— Нет, нельзя. Можешь смотреть в окно.

Ребята пооткрывали окна, стали размахивать руками, кричать, приветствуя демонстрантов. Я тоже подошел к окну. Толпы людей шли по улице. Демонстранты несли высоко поднятые лозунги: «Да здравствует Индия!», «Долой касты!», «Да здравствует демократия!» Лица демонстрантов были серьезны.

Лалус не мог устоять на месте. Казалось, что он сейчас выпрыгнет в окно и присоединится к толпе.

Если хариджане добиваются лучшей жизни, требуют уважения к себе, думал я, надо помочь им подняться. Ведь они такие же люди, как и все. Глядя на демонстрацию, я вдруг подумал, что хариджане в конце концов восстанут против этой несправедливости, но сам испугался своих мыслей.

После полудня на улицах было спокойно, но никто не знал, чем закончилась демонстрация неприкасаемых. И когда из города вернулся профессор Густас, все обступили его.

— Что слышно в городе? — спросил ректор.

— Демонстрацию хариджан разогнала полиция. Есть аре­стованные и раненые.

— Слава богу, что никто из нас в ней не участвовал, — вздохнул с облегчением ректор.

— Да, но нас тем не менее обвиняют в том, что мы не только участвовали в демонстрации, но и организовали ее.

— Как так? Кто обвиняет?

— Брахманы!

— Не может быть! — не поверил ректор.

— В городском муниципалитете я встретил служащих-анг­личан. Они говорили, что на площади выступал какой-то индус, монах-салезианец. Хотя в демонстрации участвовали и буддийские бонзы, и мусульманские муллы с дервишами, но брахманы обвинили в ее организации нас.

Все молчали. Я подумал, что на площади скорее всего выступал Сингх.

— Необходимо выяснить, кто выдавал себя за монаха-салезианца, — решил ректор.

Наступил день моего посвящения в сан священни­ка. Я понимал, что духовный сан, собственно го­воря, ничего не изменит в моей жизни, разве что даст больше привилегий, прибавит самостоятель­ности, но в то же время принесет с собою новые заботы и наложит большую ответственность. Впрочем, если я буду хорошо работать, меня могут послать в Рим для продол­жения образования. Там я получу ученую степень, а может быть, даже звание профессора. Достичь все это в моих силах — у ме­ня были способности и доброе имя. Вот так я размышлял о своей карьере за несколько часов до посвящения.