Чтение онлайн

Брака хотела моя свекровь. Казалось, он только упрочит связи семьи Ливенов при Дворе. Моя молодость доказывала, что я невинна и еще никем не развращена. Моя не блестящая внешность тоже гарантировала, что я буду скромна. Но я не имела дефектов, препятствующих деторождению. К тому же, я была остзейкой. Фрау Шарлотта считала русских барышень развращенными и легкомысленными. Она не хотела, чтобы ее внуки были русскими -- а государь мог так устроить легко, да и сын мог бы посвататься к какой-нибудь "из этих боярынь". В общем, Бонси деваться было некуда. Но, когда во время помолвки я допустила легкомыслие, не уделив ему достаточного внимания на балу, он счел это достаточным поводом, чтобы написать мне письмо о том, что хочет разорвать нашу помолвку. Мол, ему не нужна светская дама в виде жены. Я очень обиделась, и сказала своей тогдашней подруге (которая потом стала одной из немногих умных, хотя и очень злонамеренных женщин из тех, кого я знала), что выхожу за Бонси замуж только чтобы сбежать из монастыря. Подруга с удовольствием передала это моему жениху. Как-то, однако, ссора уладилась. И меня надолго заняли приготовления к свадьбе.

Любопытно, что даже в вашу эпоху, когда брачные узы мало что значат и легко рвутся, а религия ничего не значит, свадьба -- это знаковое событие. Могу сказать, что моя собственная свадьба оказалась отнюдь не самым пышным мероприятием, которое я посетила за свою земную жизнь -- но, безусловно, первым из этой блестящей череды. Как я писала, я думала обо всем, кроме того, что у меня будет муж.

Но меня никто не предупредил о другом аспекте брачных отношений. В наше время об этом не говорили вслух. В ваше время об этом пишут, открыто сплетничают, называют вещи своими именами. Иногда мне кажется, что, будь я чуть более искушенной -- хотя бы в теории -- о том, что происходит между супругами в спальне, когда они остаются наедине, - я была бы куда более счастливой в браке. И мой муж был бы куда счастлив. Так получилось, что моя мать умерла, когда мне было 11, и не успела мне о таком сообщить. Мне сказали, что она умерла от ревматической лихорадки, но позже я узнала, что с ней случился разрыв матки -- я прочла врачебное заключение. Здоровье моей матери пошатнулось после того, как она родила меня (роды были тяжелые, она потеряла много крови и едва не умерла). Но о женских болезнях вслух у нас не говорили, даже если они приводили к смерти. Мне повезло, что я узнала о таких естественных вещах, как ежемесячные кровотечения, от старшей сестры, у которой начались они двумя годами ранее. Мою гувернантку Хелену фон Бок выслали вон за то, что она якобы потворствовала моему "развращению" - но она была старой девой, вряд ли знававшей мужчин и имевшей представление об этой стороне жизни. Императрица, разумеется, о таких вещах говорить со мной просто не могла. Она давала лишь общие наставления касательно нравственной супружеской жизни. Мало чем отличающиеся от наставлений пастора на нашей венчальной проповеди.

В общем, на супружеское ложе я возлегла неподготовленной. Опуская подробности, скажу -- я долгое время не понимала, что эти действия имеют какой-либо смысл, кроме деторождения и уступки естественной похоти мужчины. Даже когда у меня появились любовники. Радовало, что это длится, как правило, не очень долго. Впрочем, тогда Бонси не был особенно настойчив. И даже пытался быть со мной нежным. Но лишь с коварным князем Меттернихом я поняла по-настоящему, что значит испытывать удовольствие в постели -- а это еще через 20 лет.

Возвращаясь к тому, что написала миссис Маккейб. Я и слыхом не слыхивала о заговоре. К нам являлся Пален. Он, как я поняла, посвятил Бонси в заговор. Бонси очень доверял Палену. Лишившись отца в семилетнем возрасте, он инстинктивно искал ему замену в мужчинах много себя старше, общался с ними и прислушивался к их мнению. Пален был ему таким другом-отцом. Я любила этого человека за веселый нрав. Я вообще была веселой и оптимистичной, долгое время это помогало мне жить, но несчастья, в конце концов, меня сломили, все плохое считала временным. Бонси долго терпел, но, когда государь решил завоевать Индию с помощью войска казачьего, мой муж сломался. Он тяжело заболел -- именно поэтому. Вы не правы, госпожа Маккейб, считая, что Бонси поддерживал его в этом проекте. Совсем наоборот. Впрочем, вам хорошо считать -- этот проект угрожал монополии вашей державы в этом регионе. Которую вы, и ваш преемник, ставшая настоящей империей САСШ, до сих пор сохраняете. В свете грядущего, этот проект не кажется чистым безумием -- безумен только способ исполнения, а не сама идея. Впрочем, тогда России эти земли были ни к чему. До них бы просто не дошли. Даже если бы чудо произошло, их бы не удержали. Так что я склонна верить супругу, полагавшему проект способом уничтожить уникальное Войско Казачье. И мой муж, как всегда, становился инструментом совершения этого дикого плана.

Вы правы в одном, госпожа Маккейб -- я действительно спасла своего мужа. Своим умом. Я не приказывала ему длить эту болезнь. Наоборот, мне было страшно оставаться вдовой в 15 лет -- а все к тому и шло. Но я видела, что каждый день его нездоровья приближает нас к опале. Очень вероятно, что государь подозревал, что мой супруг втянут в заговор. Кроме того, его болезнь лишала государя возможности довести индийский проект до конца. Детали его были засекречены -- о них, кроме государя, знал только Бонси. Никому другому государь довериться не мог. Когда он, наконец, нашел мужу преемника, то на следующий день был убит. Спасла же я мужа тем, что, после того, как он мне признался о заговоре, о том, что знает о его существовании, я посоветовала ему никуда не ездить и ничего не предпринимать. Я спасла его от самоубийства, потому что он считал, что это лучший выход. В первом случае ему надо было бы доносить на Палена и прочих заговорщиков. Тех бы посадили в крепость. Как и многих других. Мой муж был бы бесчестным подлецом перед ними. Во втором случае, вступи он в заговор, он бы преступил присягу и сделался клятвопреступником. Его мать, очень строгая в таких вопросах, отреклась бы от него. Вы не правы, леди, и в том, что он был неблагодарен мне, когда я отняла у него пистолет. О, напротив, я стала его ангелом-хранителем, так он меня называл.

При новом императоре моего мужа ждал фавор -- с Александром у него были отличные отношения, новый государь его любил и почитал. Энергия новых преобразований, приближающаяся война с Бонапартом, множество интересных дел и проектов, светская жизнь, бурлящая ключом -- я редко теперь видела Бонси. Сначала он уехал в Мемель, я впервые рассталась с ним на месяц. Я отвыкла от него, и мне было страшно скучно. Мне нельзя было появляться в большом свете без него, только при Дворе Марии Федоровны (ужасно тоскливое место, в отличие от Двора государя!) и у свекрови. Я тогда уступила авансам князя Долгорукова-второго, друга Бонси, молодого генерала, который тогда был в большом фаворе у государя. Он был вспыльчив и горяч, но вовсе не столь развратен -- служба для него была превыше развлечений. На службе он и сгорел в неполные 30 -- а вовсе не на дуэли. Хотя дуэль была -- и по пустяковому поводу, и Долгоруков впрямь был ранен, и только чудо позволило выкарабкаться ему, сохранив обе ноги -- чтобы умереть от гнилой горячки через два года после происшествия. Первый опыт любви вне супружеского ложа меня не сильно впечатлил -- собственно, в постели Долгоруков мало отличался от своего друга, за которым я была замужем. Отношения наши мало продлились. Из любопытства и отчасти из страха-- а вовсе не из властолюбия и желания сделаться фавориткой будущего государя (тогда все надеялись на то, что у государя нынешнего будут свои наследники)!
– я уступила цесаревичу Константину. Он любил женщин моей комплекции, что на то время было необычным. Это был человек хоть и уродливый, но довольно неплохой любовник.

О том, что у меня мог быть в постели низкорожденный, не могло быть и речи, госпожа Маккейб. Я знаю, сейчас такие, как этот "Андрей Громыко" (я никогда не трудилась запоминать, как зовут всех этих лакеев, горничных, слуг), властвуют в России -- да и в мире. Кто был никем, тот станет всем. Естественно, меня хорошо представить женщиной, чуждой сословных предрассудков, чтобы ваши современники меня не упрекали в снобизме и элитизме. Но вы не представляете, что для меня такая связь значила -- изваляться в грязи! Я слышала, такое происходило в мое время с особами распущенными до крайности, похотливыми и отчаянными. Благопристойная светская дама, тем более, замужняя, до такого не могла опуститься. Я просто не воспринимала слуг отдельно за людей. Не то, что мой муж -- или мой брат... Как-то я застала Бонси с одной кухонной девушкой, но меня это не оскорбило -- тем легче мне, ночью я могу вдоволь выспаться, а после обеда -- наконец-то дочитать роман. Ревновать и скандалить я не собиралась, хоть девка была весьма молода, смазлива и обладала богатыми формами, коих я была, увы, лишена. Я догадывалась, что у мужа я не единственная. И мои соперницы -- не только какие-то чухонки-кухарки, но и даже принцессы. Тем были оправданнее мои измены. Но не с низкорожденными! Это дело моей чести. И чести моего мужа (вы же пишете, что я допускала этого вонючего лакея на мое супружеское ложе!).

Моя умная и злонамеренная подруга, о которой я писала выше, довольно рано мне показала, как рассчитывать дни месяца так, чтобы связи с другими мужчинами были безопасны, а дети бы точно рождались от мужа. Этим я и пользовалась вовсю. Поэтому любые слухи о том, что мои дети -- не дети моего мужа - безосновательны -- не надо было иметь семь пядей во лбу, чтобы производить простые арифметические действия.

Первая моя дочь, любимая всеми Мари-Мадлен, названная так в честь императрицы и одной святой из рода Ливенов (еще из тех пор, пока мы, остзейцы, были католиками), родилась в 1804-м году. Я перенесла беременность и роды легче, чем ожидалось.

У меня родилось за 5 лет 3 детей и дважды случались выкидыши. Мари умерла от крупа в полтора года. Сейчас от этой болезни делают прививки, как от оспы (оказывается, круп тоже заразен, и вовсе не сыростью вызывается). Она бы выжила. И мои младшие дети бы выжили -- даже при всех осложнениях. Это было настолько сильное горе, что я просто запретила о нем думать. Я не была на похоронах своей малютки. Я избавилась от всех воспоминаний о ней. Сколько я сожалею, что Мари не выросла! И что Бог не дал нам еще дочерей -- как леди Макбет, я могла "создавать одних мужчин".

Дочь всегда ближе к матери. Сыновья -- по крайней мере, в наше время -- в семилетнем возрасте начинали готовиться к мужскому поприщу. Их отдавали гувернерам, потом в закрытые школы. Мать могла лишь издалека, с нежностью следить за их успехами. Сейчас дети намного ближе к матерям. Не зазорным считается и самостоятельно кормить грудью. Я читала Руссо и порывалась кормить старшего сына сама. Но мне запретили -- считалось, что на такой подвиг способны лишь крестьянки, а не аристократки. Пришлось перевязываться.

Что касается моего ума...

После Тильзитского мира, который я возненавидела, муж запутался в одной светской интриге. Хотел уехать в отставку, за границу. Я убедила его перейти по дипломатическому ведомству. Он не верил в свои дипломатические таланты, но я обещалась ему помочь.

Сначала был Берлин. Моего мужа направили туда не столько послом, сколько военным представителем. Он убедил многих прусских офицеров перейти на русскую службу. Завоеванная Бонапартом Пруссия была союзником Франции поневоле. Королева Луиза не смирилась с этим. И, пока она была жива (а у Бонси были с ней нежные отношения, он сам признавался; это его признание дало мне карт-бланш на измены ему впоследствии; такая соперница, впрочем, делает большую честь любой женщине, это был идеал красоты, добродетели и любви к отчизне), мы верили, что сможем перетянуть Пруссию на свою сторону окончательно. Она, к сожалению, неожиданно скончалась в цвете лет. Но король, во-первых, был куда менее решителен и подвержен мнению советников, которые настраивали его против русских, во-вторых, ему доброхоты, видно, донесли о том, что посланник России пользовался особой милостью его жены, пока та была жива. Дошло до отзыва. Я не жалею об этом -- в Берлине было адски скучно, мы жили не в доме, а в каком-то скворечнике, я постоянно болела -- опять-таки, больше от скуки, да и прошлые беременности с родами дали о себе знать, у меня начались обильные ежемесячные кровотечения, из-за которых я неделями лежала в постели, получила анемию, и боялась, что разделю участь своей несчастной матери. Мы ездили с детьми к морю, в деревню, это скрашивало наш досуг. Муж делал политику и войну в Берлине. Из-за моих болезней я больше с ним не делила постель (врачи твердили, что очередные роды меня убьют), но и любовников мне брать не хотелось. Общая апатия овладела мною.