Чтение онлайн

– Герман был уверен, что все рассчитает правильно и не сможет серьезно пострадать при столкновении с машиной, – ответила я. – Он сказал, что выберет регулируемый и хорошо освещенный перекресток и такого водителя, на которого в этом смысле можно понадеяться. Он неплохой психолог, Герман… То есть был им…

Журналист покусал нижнюю губу в раздумье, а потом сказал:

– Да, пожалуй, он действительно все рассчитал правильно. Я не мог бы нанести ему никаких увечий. Он мог получить только ушиб при падении, да и то, если бы специально не стал удерживаться на ногах. Произошло непредвиденное. Он не мог предположить, что зацепится за бордюр…

Я кивнула, соглашаясь с ним:

– Да, кроме точно рассчитанного, существует еще такая коварная штука, как случайность… Ее учесть невозможно. Герману казалось, что он придумал самое замечательное алиби. Он будет зарегистрирован дорожной службой как участник ДТП практически в тот самый момент, когда… Словом, его не заподозрили бы…

– А если бы Герман все-таки пострадал? На дороге было мокро, скользко. Даже опытный водитель мог не рассчитать пробег машины!

– Он готов был немного пострадать. Попросил бы отвезти его в клинику друга. У нас, знаете ли, есть друг – отличный хирург… Он не раз собирал людей после аварий чуть ли не по частям, но, как я уже сказала, Герман был уверен, что даже в случае неудачи отделается лишь легкими ранениями. У нас с ним было разработано два плана. Если бы он почти совсем не пострадал, то после составления протокола поехал бы в гостиницу, где мы договорились встретиться. План «Б» предполагал, что ему придется на некоторое время задержаться в клинике нашего знакомого доктора. После того как там зафиксировали бы его обращение, сделали бы рентген и прочее, Герман собирался вернуться… не важно куда… Он бы вернулся и положил рядом… с-с-с… трупом ампулу с пилкой. Будто бы человек сам, понимаете? – Журналист кивнул. – А потом Герман бы сам и вызвал полицию… Будто бы пришел, а человек уже мертв…

– А как же ампула? На ней же должны быть отпечатки… ну… жертвы…

– О! Вы напрасно беспокоитесь! На ампуле есть отпечатки жертвы! Она, жертва, не так давно помогала Герману собирать ампулы с пола… то есть с мягкого ковра, на котором они не могли разбиться при падении.

– Собирала ампулы с ядом?! – ужаснулся Вишневский.

Я нетерпеливо тряхнула головой и сказала:

– Конечно же, нет! Где бы набрать столько яда? Герман не так давно проходил курс лечения, делал уколы. Вот и рассыпал оставшиеся ампулы… будто случайно, а среди них была та самая, роковая… Ну а… жертва… она подняла. Вам ясно? Мы хорошо подготовились.

Журналист хмыкнул, немного помолчал, а потом опять задал вопрос:

– Ну, хорошо, допустим, он считал, что для себя везде соломки подстелил! А вы? А как же вы?

– Я? А что я? Со мной тоже все должно быть в порядке… да… Герман уговорил жену праздновать встречу Нового года втроем… и…

– Втроем? – перебил меня журналист. – Это начало каких-то новых традиций – приглашать любовниц праздновать Новый год вместе с женами!

– Я не только его любовница. Я сестра его жены.

Вишневский присвистнул.

– Сводная, – уточнила я. – По отцу.

– И что, она ни о чем не догадывалась?

– Догадывалась, но… Словом, Герман пригласил меня специально, чтобы спровоцировать скандал. Чтобы он мог уйти на пике этого скандала. Чтобы я ушла… И чтобы домработница видела, как я ухожу. И чтобы консьерж видел. Я даже намеренно задержалась возле его окошка, поговорила по телефону с приятельницей…

– То есть вас тоже видели несколько человек: и Ева, и домработница, и консьерж, и могли бы подтвердить ваше алиби, так?

– Ева? – удивилась я, но тут же сообразила, что журналист еще не понял, кто должен умереть. Что ж, так даже лучше. И я поторопилась сказать: – Да, вы все поняли правильно…

– А как же сообщение? – не унимался Вишневский. – Оно пришло в такое время, когда господин Панкин был уже мертв. Надо сказать, что я обрадовался, когда его увидел. Подумал, что человек все-таки выжил, снова поехал в полицию, потом в морг… Но… Это вы послали сообщение?

Я вспомнила, как Бусь убеждал меня в том, что может случиться непредвиденное, и он ни на минуту не останется один (полиция, друг-доктор), а сообщение нужно отправить пораньше, чтобы еще более взвинтить нервы Евы. Из осторожности, конечно, следовало именно мне взять на себя сообщение.

– Да, я… – Я согласно кивнула, и тут меня вдруг осенило и пробрала настоящая дрожь. – Вы-то откуда знаете про сообщение? И вообще… про все? Как вы оказались возле машины Германа? Почему вы за мной следили? Как вы меня здесь нашли? Я не понимаю!

– Я специально за вами не следил! Откуда мне было знать, что это надо делать? Я просто хотел осмотреть «Вольво»… А тут вы… Я поехал за вами, когда вы сели в машину Панкина. В тот момент я действительно решил проследить за вами. Когда вы вернули машину туда, где ее оставил Герман, я снова осмотрел ее и увидел на стекле все, что нужно.

Меня охватил настоящий ужас, и я с трудом задала очередной вопрос:

– Что вы делали у квартиры Панкиных?

– Как что? Впрочем, да… вы правы, мне там не следовало бы появляться. Лучше было бы, если бы с этим известием к вдове господина Панкина явились официальные люди. Но я должен был хоть что-то… как-то… Я чувствовал себя виноватым… Мне хотелось… не знаю, как сказать… может быть, получить свою порцию страданий, чтобы снять с себя хоть часть вины… Вы меня понимаете?

Я никак не могла сообразить, про какую такую вину он пытался мне втолковать. Мне было не до его вины. Теперь я поняла, чей голос слышала в телефонной трубке, когда звонила в квартиру Буся. Я звонила, чтобы узнать, явилась ли Ева домой. Когда она подходила к телефону, это означало, что она еще не выпила виски с тем, отравленным льдом. А потом вдруг я услышала незнакомый мужской голос… Вот чьим он был… Журналист ничего не говорит о смерти сестры… Неужели она все еще жива? Буся уже нет, а она все еще жива? Неужели она будет жить всегда? Она бессмертна?

– То есть вы видели… Еву? – зачем-то спросила я, хотя и так было ясно, что он ее видел.

– Да, конечно, видел.

– Вы сказали ей о том… ну… что Герман…

– Нет… Я не смог…

– То есть она этого так и не узнала?

– Пока нет…

– Пока? То есть с ней все в порядке?

– Ну… В относительном… Если не считать, что она мертвецки пьяна, то… пожалуй, да, пока все в порядке. Не знаю, что с ней станется, когда она узнает о смерти мужа. Поскольку я полицейским сказал, что сам к ней съезжу, вряд ли кто-нибудь еще явится к ней с этим сообщением… Сейчас… – он посмотрел на часы, – народ еще отсыпается после новогодней ночи…

Мне плевать было на тех, кто отсыпается, и потому я снова спросила о Еве:

– Она пила при вас?

– Ну… при мне тоже пила… Я пытался у нее отнять, поскольку она и без того была уже хороша, но… Похоже, виски для нее был лекарством от нервного перевозбуждения…

– То есть она пила виски?

– Да.

– И, конечно же, со льдом?

Журналист пожал плечами и сказал:

– Ну, да. Она просила положить лед в стакан.

– Вы хотите сказать, что Ева пила виски со льдом… И ничего?

– Лед я не успел ей положить… Она выпила целый стакан неразбавленного виски и буквально…

Журналист осекся и замолчал. Он явно начал прозревать. Похоже, до этого он действительно не догадывался, кого мы с Бусем хотели отравить. Это ведь лежало на самой поверхности. Кого могут захотеть отравить любовники? Конечно, того, кто им мешает. Но этому Дон Кихоту, который вечно будет любить жену, похоже, не могло прийти в голову, что кто-то захочет отравить свою Дульсинею, когда она перестанет казаться совершеннейшей из женщин. Для него собственная жена всегда будет оставаться совершенством. Ей, конечно, можно только позавидовать… Возможно, Вишневский предполагал, что мы отравили моего мужа… Впрочем, то, что он считал раньше, не имеет ровным счетом никакого значения, поскольку сейчас он уже все понимает правильно.