Чтение онлайн

Даже будь она необитаемой, эта холодная, большая, дурно пахнущая комната показалась бы Саргону отталкивающей. Ведь мистер Примби даже в дни своей бедной юности всегда жил в уюте: под ногами у него были ковры, пусть и потертые, а вокруг — обилие мебели, а на стенах — глупенькие человечные картины, и бра, и безделушки на полочках. А здесь среди этой суровой простоты, казалось, будто свойственного людям хлопотливого стремления украсить, сделать удобным свое жилище никогда и нигде не существовало.

Однако странная бездушная атмосфера этого места произвела впечатление на Саргона лишь в первые секунды. А затем его вытеснило куда более важное и страшное открытие, что в этом месте обитали существа, которые лишь на первый взгляд казались людьми. При втором взгляде становилось ясно, что это не совсем люди: они либо не обернулись к нему при его появлении, как положено людям, либо отозвались на него странными, неестественными телодвижениями. Некоторые лежали в кроватях, другие, жалко и неряшливо одетые, сидели, кто на своей кровати, кто на стульях в дальней части палаты. Двигался только один — молодой человек с серьезным лицом, который сосредоточенно расхаживал, а точнее описывал круг за кругом в углу. Один из сидящих, казалось, смахивал с лица паутину непрерывно повторяющимся однообразным жестом. За стол у стены втиснулись двое мужчин, и один, одутловатый пентюх с глянцевитой розовой кожей и завитками рыжих волос на голой груди, бешено барабанил веснушчатым кулаком по столу, что-то говоря голосом, который то повышался, то понижался, а иногда разражался ругательствами; второй же, тощий, скелетообразный субъект, бледный до зеленоватости, казалось, был погружен в неизбывное отчаяние. На кровати ближе к Саргону молодой человек с гривой черных волос и выражением бессмысленного удовольствия на лице, которое с драматической внезапностью переходило в яростное торжество или мягкую ясность, сидел, размахивал руками, сочиняя и декламируя бесконечное стихотворение, несколько в манере Браунинга. Вот такое:

— Вот ваша кровать, — сказал мистер Хиггс у плеча Саргона, слегка его подталкивая.

Саргон шагнул с некоторой неохотой, не спуская недоуменного взгляда с декламатора.

— Еще успеете его наслушаться, — сказал мистер Хиггс. — Ну-ка в кроватку.

Понуждаемый отчасти рукой мистера Хиггса, а отчасти природной уступчивостью, Саргон лег в кровать. Мистер Хиггс поспособствовал ему с братской грубоватостью. Но прежде чем Саргон успел натянуть одеяло, мистер Хиггс, посмотрев через плечо, увидел, что дальше в палате что-то происходит — что именно, Саргону видно не было.

Во мгновение ока властное добродушие мистера Хиггса сменилось бешенством.

— Ейпс, черт грязный! — сказал мистер Хиггс. — Ты опять за свое!

Он покинул Саргона и быстро побежал через палату. Саргон сел на постели посмотреть, что происходит. Другие пациенты тоже приподнялись. Мистер Хиггс ухватил сидевшего на стуле очень грязного старика со страдальческим лицом, энергично приподнял, снова посадил и несколько раз ударил с большой силой. Затем мистер Хиггс удалился, чтобы тут же вернуться с ведром и тряпкой, продолжая свои увещевания.

Ибо мистер Хиггс был не только санитаром, приставленным ухаживать за душевнобольными, но в целях экономии еще и уборщиком палаты. В военно-морском флоте его воспитали в понятиях сияющей чистоты, и полы он отскребал лучше, чем ухаживал.

— Эй вы там, ложитесь! — крикнул мистер Хиггс, проходя по палате с ведром. — До вас это не касается!

Владыка Мира лег.

Потолок был ничем не примечателен, разве что цепочкой желтоватых пятен, но уж лучше было смотреть на потолок, чем на этих жалких людей вокруг. Они вызывали жалость и отвлекали, а Саргон понимал, что ему нельзя отвлекаться, надо сосредоточиться и обдумать свое положение, прежде чем с ним случится что-нибудь еще. Все эти стремительные события сменялись так неожиданно и бурно за какие-то несколько часов с той минуты, когда он обозрел Лондон с купола собора Святого Павла и решил, что настал срок вступить в положенное ему Владычество над Миром, — и вполне возможно, пришел он к выводу, что его могли одолеть. Какой безмятежной и давней представлялась эта панорама Лондона, раскинувшегося в янтарном свете солнца между дальними голубыми холмами и сверкающей рекой, с лесом мачт в порту и черными вереницами снующих внизу людей-муравьев. И оттуда он быстро и неизбежно перенесся в эту гулкую тюрьму. Ведь он понял, что это тюрьма. Он прекрасно знал, что люди вокруг — сумасшедшие, и что его схватили, как помешанного, но он принял палату для предварительных наблюдений за сумасшедший дом. В самых бредовых своих видениях он и помыслить не мог, что Сила, властвующая надо всем, обойдется с ним подобным образом. Возможность краткого тюремного заключения, сурового, но публичного суда над ним, из которого он выйдет победителем, — ее он допускал, но только не то, что его вот так запрут, лишат всякой надежды на гласность. Необходимо было заново обдумать положение вещей, установить скрытый смысл этих чудовищных происшествий, понять, какой он должен извлечь из них урок, сообразить, как ему следует поступать в таких ни с чем не сообразных обстоятельствах.

Но было очень трудно сосредоточиться, когда хриплый голос в глубине комнаты испускал гнусные угрозы по адресу санитара, а тяжелый кулак вдруг начинал барабанить по столу, а совсем рядом непрерывная, нескончаемая, журчащая декламация то почти затихает, так что невольно напрягаешь слух, чтобы улавливать слова, то переходит в восторженные захлебывания. Подолгу все ограничивалось нагромождением бессмыслиц, и Саргон начинал пропускать их мимо ушей, ища выхода из собственных затруднений, и вдруг обрывки складывались в единое целое, находя отклик в самых заветных его думах.

«Правда ли это? — спросил себя Саргон. — Правда ли? Грязь? А что есть грязь?» Но нет! Он не должен отвлекаться на этот сумасшедший бред! О чем он, бишь, думал? Он спрашивал, почему Сила ввергла его в это жуткое место? Почему Сила привела его в это место? Если бы этот человек хоть ненадолго прекратил свою импровизацию, он бы сумел найти ответ. Почему он был отдан на произвол Джордана и Хиггса, чтобы жить среди помешанных и (внезапный фантастический побочный вопрос)… и они-то почему?

Только бы кончились эти стихи! Только бы этот голос замер в безмолвии! И опять сыпался один только мусор, будто мысль выломали киркой, погрузили в повозки и пустили под откос. Не слушай этого, Саргон! Не слушай! Сосредоточься!

В старании сосредоточиться Саргон забыл даже про Хиггса, сел на постели и подтянул колени почти к самому подбородку, погрузившись в размышления.

Он — Саргон, в этом все дело. И он должен остаться Саргоном. Вероятно, он очутился в этом месте бед и мук из-за противоречия между фактом, что он Саргон, и возможностью, что он регрессирует в Примби. Да Сила призвала его быть Саргоном, служить, страдать и в конце концов управлять Всем Миром, но совершенно очевидно, призыв этот не был простым и прямым. Что-то действовало против его жребия, какая-то Анти-Сила, противоборствующая Силе, старающаяся вернуть его к Примби и примбизму, к тому, чтобы быть мелким и незначительным, жить незаметно, без всякой цели, чтобы наконец умереть и стать абсолютно и бесповоротно мертвым. Эта Анти-Сила сделала так, чтобы его пугали и мучили, оглушали сумасшедшими виршами, внушали ему монотонным въедливым голосом, что он — грязь, а у Бога нет лика, и еще множество подобных кощунств. Но в них нет ни капли правды. Пусть Анти-Сила говорит, говорит — Господи, пусть он хоть немного помолчит! — но истина находится вне этого места, она больше этого места и во всем его превосходит. Сам он един, Саргон был един с самого начала в Шумере и во многих землях, а теперь здесь — тот же дух, повелитель, который служит, такое же единый, как Лондон един, если смотреть на него с высоты. Бесконечно множественный и все же слитый в единую личность. И так же един весь мир. Быть Примби значило уподобиться жалкому домишке в узкой улочке где-то там внизу, поглощенному общей целостностью. Никогда больше он не будет Примби, даже если бы захотел. Вот чего ему следует держаться. А быть Саргоном он может, только отвергнув Примби, — даже пусть это угрожает ему смертью.

И все это время Анти-Сила оскорбляла жизнь и его с помощью помешанного поэта и его декламации. Тот теперь подпал под чары завораживающего, но мерзкого слова (если такую пакость можно назвать словом!) «тру-ля-ля».

Он разнообразил декламацию громким взрывным звуком, который производил, проводя губами по тыльной стороне ладони.

— Прошу, не сочтите меня циником, — сказал он Саргону. — Это чистейшая Радость Вживе.

Саргон не сдержался. Навязывать такое кощунственное поучение самому восстановителю человечества! Внезапно уставив на него грозный перст, он сказал громко и резко:

— Вы заблуждаетесь!

Поэт поглядел на него и с приветственным жестом сказал:

— Тру-ля-ля-ля.