Чтение онлайн

Мне казалось, что никогда раньше я не пробовала ничего более сладкого и свежего. Он тоже проглотил кусочек, а потом одну за другой слизнул капли сока с моей кожи, последняя ждала его на подбородке.

Я притянула к себе его лицо и провела языком по его зубам, сначала верхним, а потом нижним.

Он отодвинулся от меня, нарезал остатки персика и разложил прохладные кусочки у меня на груди и животе. Некоторые кусочки он съел сам, полизывая мне кожу под ними. Другими он кормил меня, целуя после каждого кусочка, так что уже было невозможно отличить вкус его поцелуя от вкуса персика.

Затем на мне оказались кусочки манго, папайи и других фруктов, сок стекал по моим бокам, скапливался в волосах.

– Я похожа на большое блюдо с фруктовым салатом, – засмеялась я.

Он раздавил терпкую мякоть киви у меня на сосках, и я содрогнулась от возбуждения, когда он стал ртом подбирать ее. Он втирал черные семечки от папайи мне в подошвы. Краем глаза я заметила пчелу, жужжащую рядом с моим бедром, я ей, наверное, представлялась огромным цветком.

Умберто потянулся за сладким маслом и сжал его в кулаке, пока жир не протек сквозь пальцы на его руку. Тогда он просунул руку между моими ногами, втирая масло в теплую кожу. Двумя пальцами он дошел до небольшого твердого узелка, но не коснулся его. Движение это он повторял медленно и ритмично, пока я всем своим существом не отдалась ему, вся сосредоточившись на кончиках его пальцев.

– Пожалуйста, – прошептала я, – я так хочу тебя! Но он не откликнулся на мой призыв, продолжая все так же касаться меня, и по мере того, как я становилась все напряженнее, а возбуждение мое нарастало, он замедлял движения, заставляя меня, почти не дыша, безмолвно замирать при каждом его поглаживании. Веки у меня горели, мышцы на ногах непроизвольно подергивались, я приподнимала бедра от земли, требуя еще и еще.

И вот когда я была уже почти на грани оргазма, он неожиданно сменил ритм, и стал делать вращательные движения, а когда я опять была готова кончить, сменил их на движения из стороны в сторону. Я понимала, что он прекрасно чувствует тот момент, когда я оказывалась у самой черты, и все-таки он продолжал дразнить меня, и наслаждение было таким сильным, что я оставалась немой, не способной заставить его наконец-то удовлетворить меня.

Когда мне показалось, что больше я этого уже не выдержу, он убрал руку, стал на колени у меня между ног и впился в меня ртом с такой силой, что я кончила, ощущая, как сильные спазмы сотрясают меня изнутри и поднимаются по животу, а из плотно сжатых глаз при этом неудержимо покатились слезы.

Я перевернулась на живот и разрыдалась то ли от радости, то ли от ужаса. Этот человек полностью владел мною, управлял, мог сделать со мной все, что угодно.

Сначала он подумал, что я плачу от счастья, но услышав рыдания, он усадил меня и прижал к себе, покачивая как маленького ребенка.

– Сарита, – мягко сказал он. – Я тебя люблю.

– Я тоже люблю тебя, – вскричала я, прижимаясь к нему, вся липкая от высыхающего фруктового сока. – Но, по-моему, я становлюсь рабыней любви.

– Моя дорогая, – сказал он, нежно убирая прядь волос у меня со щеки. – Некоторым женщинам нравится, когда их так дразнят. Это усиливает их наслаждение. Но если ты не хочешь, я больше не буду этого делать.

Моим глазам было горячо, лицо распухло и покраснело, тело все еще горело от возбуждения.

– Я полностью зависела от тебя, от кончиков твоих пальцев.

Он спокойно покачивал меня, пока мои рыдания не перешли в сопение. Потом он отодвинулся от меня, чтобы задать интересующий его вопрос.

– А что такое рабыня любви?

– У меня один пациент так говорит. Он любит, когда женщина готова на все. Полностью находится в его власти.

– Послушай, – сказал он, все еще поглаживая мои волосы. – Если ты захочешь повторить то, что было сегодня, я это сделаю, но только если ты попросишь. Так что можешь оставить все эти твои страхи насчет рабы любви своему пациенту.

Я наконец-то расслабилась и улыбнулась ему.

– Этот пациент – Ник?

Я кивнула и посмотрела в сторону, не желая, чтобы сегодняшний день был окончательно испорчен.

Умберто взял меня за подбородок и опять повернул мое лицо к себе.

– Милая, я не собираюсь спорить с тобой из-за него. Я верю тому, что ты мне говоришь. Но неужели ты не замечаешь, как он тебя достает?

– Да. Но ведь это моя работа.

Стало слишком жарко, вокруг валялись кусочки фруктов, а наши липкие тела привлекали насекомых. Мы укрылись в прохладном доме и выкупались в огромной овальной ванне, из которой открывался вид на широкий простор бирюзового моря.

На Новый год Умберто приготовил жареного морского окуня с печеным картофелем, и, сидя на нижнем балконе, мы наблюдали, как встает луна. В полночь он зажег свечи, и мы пили «Реми Мартен», приятно обжигающий горло, – отличное начало наступающего года.

Я никогда не понимала, в чем суть русской традиции бросать бокалы в камин, но в эту ночь, кажется, поняла. Мы поднимали тосты друг за друга, глядели на изящные листья кокосовых пальм, которыми поигрывал ветер, и мне захотелось навсегда остановить это мгновение.

– Когда мы кончим пить, – сказала я, – в этих бокалах больше не должно быть никакого другого напитка. Форма, вместившая в себя этот момент, должна быть разбита.

Умберто плеснул себе еще коньяка, одним глотком проглотил его и поднялся. Он взял бутылку, бокал и кивком головы пригласил меня следовать за собой.

Яркая луна освещала наш путь вдоль садовой тропинки. Когда мы подошли к небольшому домику для слуг, он отпер его, зажег несколько свечей и указал мне на единственный имевшийся на острове камин. После еще одного, заключительного тоста, оба наших бокала, а за ними и недопитая бутылка, полетели в камин.

Вернувшись в Лос-Анджелес, я собиралась выйти на работу в понедельник. В ночь на понедельник, ровно в час, мы были разбужены пронзительным телефонным звонком.

– Извините, доктор Ринсли, – сказала телефонистка, – вам звонят из городской клиники. Ник Арнхольт попал в автомобильную катастрофу, и им необходимо с вами поговорить.

Передо мной пронесся весь набор ужасающих образов: изуродованное лицо красавчика Ника, его переломанные ноги, возможно даже, его бездыханное тело. Когда меня соединили с дежурной медсестрой, я первым делом спросила:

– В каком он состоянии?

– У него сотрясение мозга, и он слегка заговаривается. Просит вызвать вас. Есть небольшие порезы и кровоподтеки. Вы значитесь в его записной книжке как человек, которого следует вызвать в экстренном случае.

Интересно, почему именно я? Почему не его шеф или сосед, или все эти его женщины, которыми он так гордится? В какое-то мгновение я вдруг поняла, что давно уже стала единственным членом его семьи.

Я была его врачом, и поэтому подобное положение вещей меня не устраивало. Я не могла иметь с ним близких отношений и одновременно продолжать выполнять профессиональные обязанности. Но где проходит грань между профессиональными обязанностями и человеческими чувствами?