Чтение онлайн

– Я знал об этом, – сказал он, и его глаза сверкнули голубым пламенем, прежде чем он отвернулся. Еще полчаса щеки мои горели.

Выложив самую деликатную часть информации, Захария перешел к вопросу о моей компетентности и ответственности. Он подробно описывал мое старание, изучение дополнительной литературы, борьбу за то, чтобы достигнуть взаимопонимания с Ником. Его слова успокоили меня. Я работала усердно, я предприняла исключительные усилия, чтобы вывести Ника из его состояния, я много сделала, чтобы помочь ему.

– Итак, доктор Лейтуэлл, – спросил Андербрук, – вы утверждаете, что лечение, проводившееся доктором Ринсли, выше общепринятых стандартов?

– Лечение пациентов, подобных данному, настолько трудно, что многие врачи просто отступают. Доктор Ринсли не сдалась и продолжала работать с ним.

Для большей убедительности Захария посмотрел прямо на присяжных.

– Иногда применение химиотерапевтического лечения настолько ухудшает состояние онкологического больного, – что он предпочитает умереть. Но доктор обязан предложить такое лечение, а дело пациента решать, хочет ли он лечиться. Есть ли здесь сходство с данным случаем? У мистера Арнхольта возник своего рода эмоциональный рак – страсть к собственному психотерапевту вырвалась из-под контроля. Лечение заключалось в том, чтобы понять это, преодолеть и идти дальше. Не бросать его, не отсылать его еще к кому-то, где подобная ситуация могла бы повториться. А когда доктор Ринсли наконец убедилась, что пациент никогда не сможет, общаясь с ней, совладать со своими чувствами, она порекомендовала ему обратиться к другому доктору. Этого требовала врачебная этика, именно так она и поступила.

Потом Захария высказал идею, которая до этого только затрагивалась: нынешняя депрессия Ника была вызвана его неспособностью работать с психотерапевтом, а также тем, что он причинил вред единственному человеку, который о нем заботился – мне. Это противоречило утверждению Атуотер, что депрессия Ника объяснялась моей профессиональной несостоятельностью.

Захария объяснил, почему он пришел к такому заключению.

– Промежуточная фаза психотерапевтического лечения трудна и болезненна, это время, когда пациент потерял свои старые ориентиры, и он еще не получил новых, не обрел оптимистического взгляда на мир. Мистер Арнхольт и находился на таком мучительном этапе. Он был подобен иммигранту, который прибыл в новую страну и еще не умеет говорить на языке этой страны, не понимает ее обычаев. Он чувствовал себя неуютно, он не понимал языка эмоций, не был уверен, что сможет когда-нибудь чувствовать себя комфортно в этом новом мире. И порой иммигрант, вместо того чтобы адаптироваться к этой новой стране, бежит обратно на родину, где все ему знакомо, хотя он и был там несчастлив. Так и наш пациент – он попытался убедить доктора Ринсли, чтобы она занялась с ним сексом и положила конец психотерапевтическому лечению.

– Как вы думаете, почему мистер Арнхольт решил поступить так? – спросил Андербрук.

Захария придвинул к себе микрофон.

– Невозможно предсказать, у кого есть мужество продолжать лечение. Это качество не во власти психотерапевта.

Мысленно я посылала Захарии тысячи благодарностей, как и во множестве других случаев, чувствуя к нему глубокую признательность. Он напомнил мне о том, о чем я так часто забывала: психотерапевтическое лечение только отчасти зависело от меня. Значительная часть успеха зависела от пациента.

В тот день я заметила, что Ник установил дружеские отношения с Вайолет Найт. Складывая свои бумаги в ожидании, пока Андербрук закончит последний разговор с судьей, я взглянула на Вайолет и Ника. По ее смеху я поняла, что Ник говорил что-то забавное, он соблазнял ее.

Она смеялась, прикрыв рот рукой, и я заметила, что смотрит он не на ее лицо, а на ее руку: пальцы ее были накрашены ярко-красным лаком. Таким же блестящим, как у Кенди.

Конечно же, – осенило меня. Его влечет к женщинам, которые напоминают ему о Кенди. Он сам был подобен Кенди. Обольстителен и сексуально несостоятелен. А Кенди, вероятно, предпочитала красный цвет. Почему бы еще его так влекло к этому цвету?

Теперь до меня дошло, что все это значило. Ник, сам того не осознавая, спустя столько лет все еще пытался сохранить какую-то связь с Кенди. Он очень смутно помнил родную мать. Родной матерью для него стала Кенди.

Если бы совсем недавно я не разобралась в своих отношениях с моей собственной матерью, я наверняка не установила бы этой связи. Но сейчас все было совершенно ясно. Ник все еще любил Кенди, он нуждался в ней так же, как машина в моторе. Без нее он не мог двигаться вперед.

Когда мы вышли из здания суда, я сказала Андербруку:

– Я хочу встретиться с Кенди Лейнхерст. Одна. Он быстро пошел к своей машине. Когда мы укрылись в ней от любопытных слушателей, он сказал:

– Дела и так идут неважно. А она, как свидетель, настроена враждебно, и даже если она подтвердит вашу версию о детстве Ника, что из этого? Это ничего, черт побери, и не меняет. – Он тронул машину и направился к выезду, явно раздраженный моей непредвиденной выходкой.

– Я все это знаю. Но меня не оставляет ощущение, что если я смогу с ней поговорить, это мне каким-то образом поможет.

– Период открытий прошел. Список свидетелей утвержден. Даже если судья и разрешит ей дать показания, это нам никак не поможет. Если хотите, поезжайте, но это – бесполезная затея. Только ни о чем не проболтайтесь ей. Насколько мы знаем, она беседует со своим сыном каждый день. Так что держите язык за зубами. Запомнили?

– Запомнила.

– Потом позвоните мне и расскажите, как это прошло.

– А если будет поздно?

– Тогда позвоните мне в шесть утра.

Едва поздоровавшись с матерью, я набрала номер Кенди. Говорила она как-то по-детски. Я представилась и спросила:

– Вы следите за ходом процесса по телевизору? Последовала небольшая пауза.

– Конечно. Каждый день. Мой сын очень красив, не правда ли?

Я постаралась не заметить скрытого смысла ее слов.

– Уверена, что вам приятно наблюдать за ним. Но я считаю, что ему необходима ваша помощь. И мне тоже нужна ваша помощь.

Она разговаривала гораздо мягче, чем тогда, у себя дома.

– Я уже говорила, что не хочу, чтобы меня впутывали в это дело.

– Я и не прошу вас об этом. Я просто прошу вас поговорить со мной о Нике.

– Моего мужа сейчас нет в городе. Даже если бы я и хотела встретиться с вами, то только в его присутствии.

В ее броне была трещина. И я поняла кое-что новое в ней, поняла, сравнивая ее со своей собственной матерью. Несмотря на то, что она сделала, она чувствовала себя уязвленной и неправильно понятой, ей до боли хотелось установить контакт с Ником.

Я заговорила быстро и эмоционально.

– Миссис Лейнхерст, может быть, если бы мы поговорили с вами об этом, вы нашли бы путь к Нику. Мне надо понять, что произошло между вами, думаю, что и вам тоже.

– Вы просто хотите укрепить свои позиции.

– Сомневаюсь, чтобы в данный момент вы могли укрепить мои позиции.

– Тогда в чем же смысл?

Я немного помедлила, стараясь правильно сформулировать свою мысль.

– В том, что это ложное обвинение глубоко меня ранило, и я должна во всем получше разобраться.