Чтение онлайн

Схватил тиф и Михаил Иванович. Меланья Никитична бережно укутывала его, когда он раскрывался, разбрасывался, терпеливо слушала его бред — в бреду Михаил Иванович то спорил с атаманом, прося в аренду для иногородних казачью землю, то говорил с генералом, к которому когда-то, много лет назад, ходил искать правду для безземельных крестьян. То переживал снова страшную ночь, когда схватили его белые в Платовской, били плетьми, вели в непроглядной темноте на расстрел в Куцую Балку. То вспоминал сыновей — Емельяна, Дениса, Семена и Леньку, говоря с ними, как мальчишка. То, очнувшись, спрашивал, скоро ли придут к Волге. Волга казалась спасением, на Волге не будет ни белогвардейцев, ни тифа — фронт проходит далеко от нее. Там будет жить легко; недаром и село, куда они направляются, называется Светлый Яр.

А рядом с ними молодая женщина несла, прижав к впалой груди, еще вчера умершего сына, несла, укачивая, словно живого, и никому не удалось уговорить похоронить его.

Полубезумный старик с горящими глазами протягивал руку в метель, говоря с кем-то, кого видел лишь он один: «Дай мне хлебца… дай хлебца…»

И Михаил Иванович после недолгого просветления снова впадал в бред и то разговаривал с давно умершими людьми, то спорил с попом о религии, то вспоминал что-то из дней своей молодости. Снова и снова вспоминал сыновей своих — все воюют ли, живы ли Семен, Денис, Емельян, Ленька. Вспоминал и то, как Семен хотел оставить Дениса при себе, но тот ни в какую.

«Что ты, братуха? — сказал он Семену. — Больше ты ничего не придумаешь, как привязать меня к хвосту своей лошади. Нет, мое место там, где рубят врагов».

И ускакал на взмыленном коне.

Так и не узнал никогда Михаил Иванович, к своему счастью, что Денис поспешил в бою выручать своих, и ударила сына белогвардейская пуля.

Прошло много дней, кризис миновал, и Михаилу Ивановичу стало лучше. Еще раз его крепкий организм поборол страшный недуг, и он, осунувшийся, отощавший— одни глаза горели на страшно худом лице, — увидел то, к чему они шли столько дней: увидел Светлый Яр. Как раз появилось солнце — пожалуй, впервые за весь их дальний путь, и обыкновенное приволжское село вдруг похорошело и показалось счастливой землей: так мирно выглядели и коровы, и гуси, и бревенчатые избы над самой рекой, над широкой Волгой, такой светлой в солнечном свете, такой широкой с уходящим вдаль, в дымку, Заволжьем.

— Здесь я поправлюсь, — твердо сказал Михаил Иванович жене.

И она поверила: да, он поправится. Скоро весна, все зазеленеет и зацветет. Он отдохнет, откормится, люди русские добрые, они помогут. И долго он еще проживет, ее Михайло, долго он еще проживет.

Голова обоза уже втягивалась в село, и Волга была уже совсем близко, и мальчишки с веселым криком бегали по ней на коньках, совсем как в былое время их платовские мальчишки на Маныче. И на душе у Меланьи Никитичны потеплело: не век же будут жить белогвардейцы на свете, изничтожат их и настанет в конце концов светлая, спокойная жизнь.

И Михаил Иванович, жмурясь на солнце, подставил под солнечные лучи изжеванное тифом лицо и, кажется, даже улыбнулся, или ей только показалось?

Русские люди известны своей отзывчивостью к чужому горю. Хозяева, у которых в избе приютились Меланья Никитична и Михаил Иванович, оказались радушными, добрыми людьми. Они всем делились с переселенцами, как с самыми близкими родными, старались их устроить получше, и Михаил Иванович стал понемногу поправляться.

А небо уже прочищалось, не было больше таким беспросветным и грязным. В облаках по утрам появлялись такие ярко-синие окна, что казалось, кто-то мазнул по ним окунутой в синьку кистью.

Приближалась весна, и казалось, что она несет с собой радость, что вместе с уходящей зимой сгинут напасти, настанет новая, светлая жизнь, о которой мечтают Семен, Емельян — сыновья. И Михаил Иванович уже твердо верил, что и на этот раз он поправится и, конечно же, увидит Платовскую без богачей и убийц. А Меланья Никитична, поглядывая на мужа, сидевшего на завалинке, тоже верила, что и на этот раз все обойдется и ее Ми-хайло победит болезнь.

Вечером они сидели вместе с хозяевами за нехитрым ужином, степенно ели, рассказывали (собственно, рассказывал Михаил Иванович, а Меланья Никитична поддакивала) про всю свою трудную жизнь, про скитания, про нелегкую судьбу людей, пришлых на Дон, к казакам. Огулом казаков не ругали. И среди казаков есть хорошие люди. Но есть и лютые звери, им нипочем срубить голову безоружному или ручонки детишкам, цепляющимся за юбку матери, это проще, чем оттащить от них мать.

Хозяева слушали, вздыхали, сочувствовали, расспрашивали про сыновей. В доме было тепло, потрескивало в печи, коптила лампада под железным абажуром, «намывал» гостей серый кот на сундуке, а за окном выли последние зимние вьюги, словно жалуясь, что скоро их прогонит весна.

Однажды вечером — уже собирались, отужинав и наговорившись, ложиться спать — кто-то застучал торопливо в окно, потом в дверь. Вбежала девчонка, тоже из платовских беженцев, в одном платьишке и в валенках, с накинутым на голову платком. Оглядела всех круглыми от ужаса глазами, заорала сбивчиво, что в Светлом Яру белые, среди них есть и платовские и, кажется, бывший атаман Аливинов. Зашли к ним в дом, спрашивали, кто здесь есть, у кого сыновья в Красной Армии.

— Если узнают, что вы здесь, Михайло Иванович, — беда! — Девчонка залилась слезами. — Прощевайте, бегу! — И она, зацепившись за что-то платком, вырвала клок и убежала.

Хозяин старательно завесил окна, перекрестился: не хватало Светлому Яру этой напасти.

Михаил Иванович, побледневший как смерть, встал, начал шарить на вешалке, ища свою шубу.

— Ты куда? — забеспокоилась Меланья Никитична.

— За Волгу пойду.

— Ты же болен. Куда ты пойдешь? Пурга, ночь, не видно ни зги…

— Все равно пойду, — упрямо сказал Михаил Иванович.

И она, увидав в его глазах ужас, поняла: не сможет он во второй раз пережить то, что пережил, когда его в Куцую Балку вели на расстрел. Такого на одного человека и один раз на всю жизнь предостаточно. Недаром он поседел в ту страшную ночь. И, зная, что не переубедишь мужа, Меланья Никитична подмигнула забеспокоившимся соседям, чтобы не отговаривали. Сама нашла шапку и палку, сунула в карман Михаилу Ивановичу кусок хлеба и проводила на улицу.

Михаил Иванович словно нырнул в пургу — и исчез. Неужели она его больше никогда не увидит?

— Меланья Никитична, простудитесь, — позвали хозяева.

— А? Да… — откликнулась Меланья Никитична и вошла в дом.

Лампу уже погасили для верности: как бы кто не завернул ненароком на огонек.

Михаил Иванович сполз с крутого берега к Волге. Ноги подгибались и не держали. Здесь ветер дул крепче, пронизывая насквозь. Нигде не было видно тропки.

Долго блуждал Михаил Иванович, пока не наткнулся на полузаметенную дорогу.

— Ну вот, — сказал он себе. — Теперь быстро дойду. А на том берегу они меня не разыщут. Не станут они за отдельным человеком гоняться. Эх, скорей бы дойти!

Но дойти было нелегко. Другого берега не было видно. До рассвета еще было далеко.

Он нащупывал заметенную колею, шел по ней, спотыкаясь, падал. Тогда, с трудом приподнявшись на руках, садился и отдыхал. «Сдаешь ты, Михайло. Нехорошо». Да, сдавало и сердце и ноги, тяжелой, как чугунный котел, была голова. То ли дело раньше. Бывало, в Великокняжескую пройдешь — не устанешь, а от Платовской до Великокняжеской тридцать верст! «Эх, старость не радость», — размышлял он. Да одна ли старость? Тут и болезнь, и волнения, и беспокойства. А ведь надо идти, а то замерзнешь тут, на ветру…