Чтение онлайн

Они присели на поваленный ствол. Он был холодным и мокрым. Оринка обняла Никиту. Сидели молча, дрожа от холода и всё теснее прижимались друг к другу.

— Вон там огонёк горит, — вдруг сказала Оринка, вглядываясь в темноту.

— Где? — отозвался Никита, приходя в себя. Рядом с Оринкой он немного согрелся, и его глаза слипались от усталости.

— Вон с правой руки, — и Орина вытянула руку в направлении того места, где она заметила мерцающую красную точку.

— Может, наши, — проговорил Никита. — Они ведь в лес ушли. Пойдём!

Они встали. Надежда, что вскоре будут у своих, придала им силы и они пошли на огонёк, слабо искрящийся в гуще леса. Когда они приблизились к нему на расстоянии двухсот или трёхсот шагов стало ясно, что это горит костёр. Никита резко остановился.

— А может, это казаки, — сказал он, оборачиваясь в Оринке. — Может, мы опять вышли к ним?

Орина ничего не успела ответить. Между кустов внезапно выросла фигура и положила тяжёлую руку на плечо Никиты.

8.

Когда убогий Тихон по заданию Ивана Чёрмного побывал в Кудрине и, возвратясь, поведал атаману, что кудринские и стройковские мужики собираются напасть на казаков, тот сначала усмехнулся, — куда лапотникам соваться. Перед казаками не может устоять польская кавалерия, а тут холопы решили потягаться с ними силою, а потом задумался: а куда им деваться — доведённые до отчаяния, они готовы пойти на всё — на дыбу, на плаху, но только не в рабство. Он и сам — холоп боярского сына Боровлёва из деревеньки Филимонова, что близ Хотькова монастыря. Когда невмоготу стали притеснения, когда был в последний раз нещадно бит за сказанное дерзкое слово, доведённый до отчаяния, подался в бега. Куда угодно, лишь бы не снова в ярмо. Скитания по лесам и весям привели его под руку крестьянского атамана Ивана Исаевича Болотникова. Вот тогда он думал, что наступит хорошая жизнь, будет хороший холопий царь и можно будет вернуться в родную деревеньку, обзавестись семьёй, растить детушек да хлеб на своей земле. Но не тут-то было. Дворянские сынки Сумбулов, Ляпунов, Пашков со своими отрядами сначала были на стороне Болотникова, а потом предали его, переметнувшись на сторону Шуйского, поверили посулам царя. Но ещё крепок был крестьянский атаман, и если бы не затопили вороги Тулу, да не прельстили осаждённых окаянными прелестными письмами, что всех сдавшихся помилуют, не были бы открыты ворота города. Болотникова и его сотоварища Илейку Муромца казнили…

И опять бежал Ивашка Чёрмный от гнева слуг царских и боярских. Осел здесь близ Москвы под монастырями да вблизи дорог. И так, видимо, вся его жизнь кончится в лесах или будет без времени пытан на дыбе и засечен кнутом на Лобном месте. А пока гуляй. Но ума не пропивай.

По рассказам убогого, у казаков, видно, была богатая добыча: хлеб они отправляют под Троицу, а остальное награбленное возят с собой. Тихон видел в повозках много разной рухляди и сундук, очень заботливо стережённый охраной. В нём казацкая казна. Мужики пусть квитаются с казаками за свои несчастия и горе, а ему надо добыть эту казну. Тогда можно будет найти забытый Богом уголок и остаток дней своих провести в неге и холе. Можно будет податься на юг, на Дон, где ещё живо вольное воинство.

Тишка говорит, что казаков около полсотни. А сколько у него людей? Двенадцать. Но отчаянных и клеймённых, которым терять нечего, кроме своей головы. Вон Сенька Крест, его названный брат, пришедший к Болотникову с Илейкой Муромцем, Михайло Хват. Каждый двоих стоит. Но всё равно с этой силой ему с казаками не справиться. Вот если вместе с мужиками… Их с полсотни наберётся, должно быть. Таким отрядом можно напасть на казаков, но только ночью, как и намечают мужики, врасплох. Перебить дозорных, поднять шум и в этом гвалте и сумятице захватить добычу.

Эта дерзкая мысль, как змея подколодлная, сосала его сердце, не давая покоя. И окончательно решив её осуществить, он послал Сеньку Креста и Тишку убогого на переговоры с крестьянами. Скоро ему был передан ответ, что крестьяне хотят выслушать атамана лихих людей.

Место встречи определили за Вринкой на бугристом месте. Чёрмному не хотелось, чтобы о его лагере на Чёрном овраге кто-либо знал из посторонних, поэтому и назначил встречу поблизости от деревни, подальше от своего основного обитания.

С собой он взял пятерых товарищей и к вечеру они прибыли на противоположный от Чёрного оврага конец Кудрина. Перешли через узкую Вринку — скорее ключевой ручей, нежели речку, поднялись на бугор. Разведя костёр и отправив троих в дозор, атаман стал ждать мужиков.

Когда сумерки сгустились и в лесу стало темно, послышался условный свист — это давал знать один из дозорных. Значит, мужики пришли. Атаман удобнее устроился на поваленном дереве, положив на колени фузею. Он очень дорожил этим оружием и всегда брал её с собой. Кроме фузеи в его отряде трое разбойников были вооружены самострелами, по-заморскому называвшимися арбалетами, добытые недавно нападением на польский обоз.

Дав знак двоим оставшимся с ним разбойникам спрятьаться в кустах, хотя и так в двух шагах ничего нельзя было различить, Чёрмный стал ждать гостей.

Вскоре послышались шаги, хруст подсохшей листвы, и у костра появился Сенька Крест. За ним шли четверо мужиков в полукафтаньях и чёрных барашковых шапках. Увидев у костра человека в тёмном кафтане, подпоясанном кушаком золотистого цвета, в островерхой шапке, опушённой куньим мехом, в сафьяновых жёлтых сапогах, с фузеёю на коленях, с саблей на поясе, чья фигура всем своим видом выражала всесилие и власть, они поняли, что перед ними атаман. Мужики остановились и молча поклонились. Атаман мановением руки, на которой блеснули перстни, указал на поваленное дерево напротив себя. Мужики сели, подминая полы кафтанов, протянули к огню ноги, обутые в лапти. Чёрмный оправил небольшую курчавую бороду и спросил:

\- Никто не видел, как вы сюда шли?

— Да некому видеть, господин, — ответил Вороной. — Деревня пуста, все в лесу схоронились, а казаки, чай, бражничают.

Чёрмный поочерёдно оглядел мужиков, медленно, с остановками между словами, сказал:

— Ведаю, что Легково и Орешки казаки разграбили и сожгли дотла. Остальным уготована та же участь? Так я говорю?

— Истинно молвишь, — ответил Вороной. Он был у мужиков за главу. — Казаки порешат все деревни. Если хорь начал таскать цыплят, всех передушит. Мы люди малые и незлобивые, привыкшие пахать и сеять, исправно справляющие подати, а пришли казаки и ляхи — забирают жито, скотину, чинят надругательства над бабами и девками — озлобили они нас. Вчера спалили Орешки, завтра займётся красным петухом Стройково или Кудрино…

— Знаю тако же, — продолжал Чёрмный, — хотите дать отпор супостатам. Врасплох напапсть на них?

— Истина твоя, господин, — кивнули мужики.

— И не боитесь полечь в бою?

— Бояться, то боимся, кому живот не дорог, раз он Богом даден, да что в бою голову срубят, что дома во дворе.

«Разумный человек этот Вороной», — подумал атаман и спросил: — А много ли вас набирается для бою?

Мужики переглянулись, видимо, размышляя, стоит или не стоит говорить правду.

Убогий Тихон, сидевший калачиком у костра, и шевеливший прутком угли, тихо прошамкал:

— Говорите, мужики. Атаман вас не обидит и ваше слово против вас не обернёт.

Ответил опять Вороной, как самый старший и опытный:

— Кудринских-то мужиков набирается поди с два десятка, из Орешек все пойдут, а их там семеро, стройковских десять. Из соседнего Жёлтикова шесть семей схоронились у нас, легковские есть — вот ещё десяток.

— Не столь уж и много, — проговорил атаман, — но и не мало. Можно затеять брань. Так вы, сказывают, — он бросил быстрый взгляд на Тихона, — порешили ночью напасть на казаков?