Чтение онлайн

Вода в ванной начала остывать. Нора намылила висевшую на кране губку и начала тереть лицо и предплечья. Урсула была права — торф действительно забивался во все поры. Нора потянулась за щеточкой, чтобы почистить ногти от черной грязи, и вспомнила торф под обкусанными ногтями мертвеца. О чем это им говорило? Что он работал на болоте? Или что, несмотря на раны, он попал туда все еще живым? Завтра она, возможно, найдет ответ на этот вопрос и на другие тайны, которые он хранил под торфом. Нора попыталась представить себе падение в болотную яму — холод, влагу, запах сырой земли, каково было почувствовать себя полностью заваленным, парализованным. Она читала о воздушном голоде; в случаях удушения инстинктивной реакцией на лишение кислорода было обычно яростное сопротивление. Это могло объяснить торф под ногтями.

Выйдя из ванны, Нора снова почувствовала себя человеком. Она оделась и взъерошила свои волосы перед зеркалом, потом покороче остригла ногти.

Поискав, куда бы выбросить обрезки, она открыла шкафчик под раковиной. На дне пустой корзины лежал один-единственный бумажный платок, отмеченный великолепными круглыми скобками темной розовато-лиловой помады. Отпечаток был совершенно точный, вплоть до крошечных щелей, где цвет был слегка ярче. Платок был свежий, а Эвелин МакКроссан таким оттенком помады никогда не пользовалась. Нора поставила корзину назад и быстро закрыла дверцы шкафчика, заставив замолчать хор неясных вопросов в сознании.

Когда Чарли Брейзил пришел с работы домой, на кухне никого не было, только радио еле слышно бубнило в пустой комнате. Они всегда обедали без него; так было лучше. Он снял куртку и рубашку и пошел к раковине смыть торфяную пыль, прилипшую к его лицу и тыльной стороне шеи. Его никак не оставляло тяжелое предчувствие, что до заката случится что-то еще. Он был не суевернее любого другого, но все знали, что странные происшествия приходят по трое. Сначала была торфяная буря — редкое явление; за шесть лет, что он работал в Лугнаброне, у них не встречалось подряд больше двух дней хорошей погоды, и ветер должен был быть совершенно определенный. Он не помнил, чтобы когда-нибудь видел такую бурю, такую громадную стену пыли, что она закрыла и землю, и небо, и даже свет солнца. И в середине бури он наткнулся на эту женщину и ее машину. Он чуть не убил ее, но вовремя остановил трактор. Это наверняка был знак чего-нибудь — но чего?

Эти придурки в мастерской не давали ему прохода весь день, доставали насчет того, как американка смотрела на него, спрашивали, правда ли, что американкам всем только того и охота. Он терпеть не мог такие разговоры и чувствовал себя так, словно голова вот-вот треснет. И каждый день одно и то же; они всегда находили поводы, большие или маленькие, как бы его достать. Он почти привык к этому. Он знал, конечно, что о нем ходят разговоры, и даже знал какие, что он на голову стукнутый. Чего они не понимали, так это того, что все его странности были защитой; он сознательно принял такую манеру поведения, чтобы держать их на расстоянии.

Вскоре после того, как он вернулся в мастерскую, кто-то еще пришел и рассказал, что археологи на раскопках болотной дороги нашли еще одно тело, и на этот раз подозрительное, судя по всем прибывшим полицейским машинам и микроавтобусам. Сложно было скрыть происходящее, когда кругом кишат полицейские машины и на пустых болотных дорогах это видно на многие мили. Новости разошлись, и вокруг зашептались: все пытались угадать, кто был жертвой — тот молодой из соседнего прихода, говорили некоторые, или еще один старый труп. Кругом шептались и бормотали, и Чарли ощущал, как все вопросительно оглядывались на него.

Он надел свежую рубашку, которую мать оставила ему на стуле в коридоре. Чарли вытащил из духовки горячую кастрюлю и поставил ее на стол, туда, где ему было накрыто. Он знал, что болезнь скоро сведет отца в могилу. Какое-то время они все пытались притворяться, что это было не так, но какой смысл отрицать это теперь, при всех этих трубках и кислородных подушках, при хрипе смерти сквозь его влажный кашель? Тем временем кому-то приходилось удерживать ферму на плаву. Она была небольшая, но каждый раз, когда Чарли приходил с болота, дел тут хватало: накормить скот, собрать сено, не говоря уже о ремонте дома и обслуживании трактора. Каждую ночь он падал в постель измотанным и опять вставал в шесть утра на смену на болоте. Конца этому не было видно. Чарли возмущался своим положением и в то же время ощущал вину за то, что не делал больше. Он с волчьей жадностью проглотил свою еду, стремясь заполнить грызущую пустоту в животе и убраться отсюда. На его тарелке оставалась лишь одна вареная картофелина, когда из гостиной вышла мать, неся поднос с наполовину съеденным обедом отца; каждый день он съедал чуть-чуть меньше, чем за день до этого. Елейная музыка по радио неожиданно оборвалась, и ее сменил тяжелый барабанный бой, провозглашавший о серьезности того, что должно за ним последовать:

— А вот и последние новости от «Радио Мидлендз». Гарда начала расследование смерти мужчины, чье хорошо сохранившееся тело было найдено в Лугнабронском болоте сегодня днем. Тело было найдено археологами, работавшими на участке, и личность умершего еще не установлена. Вскрытие будет проведено утром; Гарда изучает случаи пропажи людей в районе.

Диктор продолжил успокаивающе бормотать, рассказывая об уменьшении очередей за пособием по безработице и дотациях на строительство сельских дорог, но Чарли сосредоточился на выражении лица матери, выгружавшей в раковину тарелки с подноса. Она была где-то далеко от него, далеко от его отца, далеко отсюда. Чарли часто разглядывал мать, отмечая их сходства и различия: он унаследовал от нее бледную и слегка веснушчатую кожу, скулы, нос и линию роста волос. Иногда мама словно светилась изнутри, а иногда, как сейчас, была недосягаема, будто ее видно было сквозь темное окошко, в котором, если подойдешь поближе, увидишь только собственное отражение. Может, она, как и Чарли, не представляла, как собрать ускользающие бесформенные мысли и начать преобразовывать их в слова. Внезапно память перенесла его обратно на болото, и он снопа увидел темный, сырой торф вокруг изуродованной головы мертвеца.

— Я его видел, — сказал Чарли.

Она повернулась к нему, словно только что пробудилась от сна.

— Кого?

— Мертвеца на болоте. Он был весь черный…

— О Господи. Чарли, я не хочу этого слышать.

— Завтра это будет по телевизору и во всех газетах. Но самое странное они даже не упомянули. Я был там. Я это видел. У него на шее была кожаная веревка с тремя узлами… а на руке часы.

Руки матери неожиданно замерли в мыльной воде, и она уставилась на них. Наконец она заговорила.

— Какие часы?

— Не знаю… просто обычные наручные часы с браслетом. Как следует я не разглядел, там все проржавело.

Зачем он ей об этом рассказал? Чарли выработал в себе привычку рассказывать матери всякое вранье, чтобы спровоцировать у нее реакцию. Эта история звучала как одна из самых откровенных его баек — только вот она была правдой. Он не рассказал ей, что больше всего выбило его из колеи — этот кожаный ободок вокруг шеи мертвеца здорово смахивал на талисман удачи, который Чарли сделал сам себе из шнурка.

Чарли встал и отнес свою тарелку в раковину. Выходя из дома и направляясь к ограде у зарослей, он знал, что мать наблюдает за ним из окна кухни. Но иначе было невозможно; ему обязательно надо было выйти из дома и глубоко вдохнуть свежего летнего воздуха. Иногда он начинал задыхаться в этих комнатах, полных тяжелого молчания. Чарли хотел отринуть все это: все эти ожидания, что на него возлагали, и особенно отчаянное убийственное беспокойство о том, что люди могут подумать. Он широкими шагами перешел поле за домом, направляясь к боярышнику в углу, чтобы перелезть через забор и через ближайший холмик подойти к своей пасеке.

Работы сегодня вечером было много, а уже было почти шесть. Не то что бы работа его раздражала, он любил возиться с пчелами. Но дел на ферме было все же слишком много для него одного, хотя теперь их стало поменьше, поскольку после болезни отца большинство полей они с матерью передали в аренду соседям. Постоянные заботы начинали изматывать Чарли. Если дела так пойдут и дальше, он кончит как его отец, состарится до времени, а этого он допускать не собирался. Чарли помнил, как тяжело работал отец, и видел, что те годы работы ему принесли: дряхлость и раннюю смерть от вдыхания черного торфа. Постоянный ветер на болоте предупреждал Чарли, что его ждет та же судьба. Вот почему он носил маску. Он знал, что все над ним смеялись, но его это не заботило. Они перестанут смеяться, когда им станет больно даже просто дышать.