Папа, где ты был?
Шрифт:
Почему я не помню мать своего сына? Пытаюсь открутить в памяти годы назад. Но это не помогает. Только Куропаткина перед глазами. Глаза ее голубые, расстроенное выражение лица. Начистить бы рожу Колобку, который испортил нам семейный вечер.
«Семейный вечер», — повторяю про себя. И почему-то от мысли, что у нас может быть семья, становится приятно на душе. А что? У нее дочь, у меня сын. Дети дружат, учатся вместе, так почему бы и нет?
«Ладно, и это переживем», — успокаиваю себя. — «Завтра утром я увижу Куропаткину, она по привычке фыркнет, задерет свой милый носик, а я… Хм, а я возьму и куплю ей ее поганый горький кофе. Вот она удивится!»
Мысль о том, что я сражу Куропаткину наповал благородным поступком, поднимает настроение. Да, завтра будет новый день, и мы с ней начнем с чистого листа.
Утром я отвожу Ваню в школу.
— Пап, собрание, — забирая из машины рюкзак, спохватывается сын. — Не забыл?
— Нет, не забыл. В телефоне напоминалку поставил, — подмигиваю ему.
Ищу взглядом Куропаткину и ее маленького голубоглазого церберчика, но их почему-то не видно.
Что ж, увижусь с Еленой Николаевной на работе.
Жму на газ, и машина срывается с места.
Несется по проспекту, разметая первые желтые листья, а я почему-то не могу перестать думать о Куропаткиной.
Паркуюсь возле больницы. Михалыч выглядывает из своей будки, подмигивает мне, мол, все в порядке.
Я фыркаю. Нашелся интригант.
К главному входу больницы на этот раз я иду не напрямик, а через ларек, в котором продают кофе на вынос.
Захожу внутрь, топчусь неуверенно у стойки. Здесь такой большой выбор кофе, что глаза разбегаются.
— Какой кофе желаете? — улыбается мне бариста.
— Скажите, а какой у вас самый крепкий и горький?
— «Эспрессо»?
— Пожалуй, двойной «Эспрессо». И вон то имбирное печенье в форме сердца.
— Отличный выбор.
Бариста медленно делает мне напиток, а я стою, опираясь на барную стойку и все выглядываю Куропаткину.
Но ее нет. Что ж, поразим Елену Николаевну в ординаторской.
Я забираю заказ на картонной подставке и отправляюсь в больницу.
Захожу в холл, здороваюсь с девочками из регистратуры, поднимаюсь на второй этаж. В ординаторской оживленно. Я здороваюсь с коллегами и бережно ставлю кофе и печенье на стол.
В тот же миг ловлю на себе взгляд нашего второго анестезиолога Ольги Астаховой. Красивая и хищная, Оля поглощает меня взглядом так, будто я — самый лакомый десерт в ее меню. Эта свое не упустит. Не люблю я таких. Мне бы кого попроще, чтобы можно было вечером вдвоем на диван забраться, сериал посмотреть. С собакой все кусты обойти. Съесть что-то запретное и вкусное, а потом весело смеяться. Оля не такая. В общем, птица она дивная, но не моего полета.
— Олег Григорьевич, доброе утро! — улыбается мне Астахова. И все в ординаторской вдруг замолкают. Ведь сразу такое ощущение, будто солнце выглянуло из-за туч.
— Доброе, — киваю слегка рассеянно. — А вы сегодня почему здесь, Оля?
— Так мы с вами теперь в одной смене работаем, Олег Григорьевич, — Астахова тянется к печенью в форме сердца тонкими пальцами и изящно ломает его ровно напополам. Красиво, с хрустом откусывает свою половинку и смотрит на меня так проникновенно, что я напряженно сглатываю.
— Не понял? А Елена где? — уточняю обескураженно.
— Елена Николаевна с вами больше не работает. Я за нее.
Глава 25. Олег Тихонов
Я стою посреди ординаторской и растерянно созерцаю красивую Олю Астахову.
— То есть, как это не работает? — уточняю изумленно.
— Перевелась в другую смену. Да вы не волнуйтесь, Олег Григорьевич! Я хороший специалист. Не пропадем, — успокаивает меня она и с чувством накрывает мою руку своей, с аккуратным маникюром.
Я хмуро таращусь на ее лапку. У меня такое чувство, что мне только что плеснули в сердце серной кислотой. Куропаткина плеснула, чтоб ее! А ведь я вместе с Михалычем пол ночи с ее колымагой провозился, чтобы она нормально работала!
— Кстати, я тут переехала на новую квартиру, — врывается в мой пылающий досадой внутренний мир звонкий голос Оли. — Сегодня вечером праздную новоселье. Приглашаю всех коллег. Начало в восемь, заглядывайте на огонек. Все будет по-взрослому — танцы, веселье.
— Я подумаю, — цежу с прохладцей.
А сам подхожу к окну и сминаю поднос вместе с ужасным горьким кофе, который предпочитает Куропаткина. Швыряю его в урну.
Рабочий день поглощает нас без остатка. Планерка, пациенты.
Мы окунаемся в работу. О Куропаткиной я почти не думаю. Но когда в процессе операции поднимаю взгляд и вместо голубых глаз наталкиваюсь на карие глаза Астаховой, что-то взрывается внутри меня протестом. Как будто теперь, когда в операционной нет голубых глаз Куропаткиной, меня лишили кислорода.
Когда я выхожу из операционной, в телефоне нахожу одинокое сообщение от сына:
«Папа, тебя вызывают в школу. Классная сказала, что для серьезного разговора»
Я хмурюсь. Что еще за серьезный разговор?
«А что серьезного ты натворил?» — уточняю в ответном сообщении.
«Мы с Медведем сегодня сильно подрались»
«Из-за чего?»
«Из-за Кати. Он ее обзывал и сбросил со стола все ее принадлежности. Я ему порвал дорогую толстовку. Я не хотел, она сама порвалась»
Я морщусь. Что за невезенье? Придется извиняться перед задирой Медведем? А ведь я уверен, он тоже хорош.
«Медведь сказал, что ты отправишь меня обратно в детдом, а Лютика усыпят, потому что его мама говорит, что таким некрасивым собакам нет места в мире», — летит новое сообщение.
Я провожу по лицу рукой. Так, мой сын подрался с самым гадким мальчиком в классе из-за дочки Куропаткиной? Веселое же приключение меня ждет.
«Ты же этого не сделаешь?»
«Ваня, хватит писать ерунду. Лучше напиши, где меня будет ждать классная руководитель?»
«Она до вечера в кабинете номер триста пять, на третьем этаже»
«А зовут ее как?»
«Вероника Семеновна, пап! Я же тебе сто раз говорил. На всякий случай — я учусь в шестом классе «Б». Собрание сегодня вечером, в шесть. А день рождения у меня завтра»