Чтение онлайн

– Ма-а-альчать!!!

В привычном к таким выходкам зале - чему за годы революции не выучили российскую интеллигенцию?!
– все смолкло.

Один из троих вошедших выхватил из-за спины горн и серебряно заиграл позывные кавалерийского марша.

– А-аркестр!
– приказал низкорослый.
– Валяй <Боже, царя храни>!

Первая скрипка, треща фрачными фалдами, гарцуя, пронеслась между столиками - к офицеру.

– Господа, у нас не тот состав, чтобы играть эту мелодию! Может получиться весьма фривольно.

– Дали вам, собакам, фриволю, - сказал офицер.
– А ну играй, сука горбоносая!

– Но...

Офицер вырвал у музыканта скрипку и поднял ее над головой. Тишина в зале сделалась напряженной и гулкой. Ванюшин грузно поднялся, оттолкнул стул и пошел на офицера. Остановился перед ним - огромного роста, бешеный: усы топорщатся, лоб в испарине.

– Вон отсюда, - негромко сказал он офицеру.

Тот начал скрести кобуру негнущимися, в золотистых волосках, пальцами. Из-за столика, поставленного близко к двери, поднялся франтоватый молодой человек, быстро подошел к офицеру, который уже ухватил пистолет за рукоять, и чуть тронул его за плечо. Офицер обернулся, и молодой человек с размаху ударил его в подбородок. Офицер, грохнувшись, проехал на заднице по вощеному паркету - к дверям.

Заверещали пронзительными голосами дамы; биржевые спекулянты и интеллигенты молчаливо замахали руками в трескучих манжетах, выражая при этом крайнюю степень озабоченности.

Офицер, лежа на полу, достал пистолет и начал целиться в молодого человека, пытаясь унять дрожь в руке, но тот в прыжке выбил у него оружие и неторопливо повернулся, чтобы вернуться на свое место. Ванюшин бросился к нему, обнял, расцеловал неловко, по-медвежьи - в шею.

– Исаев!
– закричал он.
– Боже мой, Максим Максимович! Откуда здесь? Какая радость, а?! Исаев! Максим!

Ванюшин вел Исаева через зал, к своему столику, и все аплодировали ему, прочувствованно повторяя:

– Прекрасно! Чудно! Какая смелость!

А в это время с потушенными огнями на владивостокский рейд входит полувоенный корабль. На носу, крепко вбив свое тело в палубу, стоит атаман Григорий Михайлович Семенов. Он щурит острые глаза, кусает ус, жует губами. Сейчас решается его судьба: быть ему верховным главнокомандующим всеми войсками России или Меркуловы окончательно одержат верх.

Для всех его прибытие сюда - сюрприз, да еще какой! Всполошатся купчики, япошки изумятся - он из Токио тайком сюда, американцы ахнут; одни китаёзы рады, ждут, помощь обещали - только б японца с американом поприжать и самим царствовать. А хрен с ними! Играть - так ва-банк, иначе не стоит мараться.

...А за ванюшинским столом тем временем дым стоял коромыслом. Обняв Исаева левой рукой, Ванюшин размахивал над головой правой и кричал:

– Мы Пушкина не знаем, профессор! Мы - темень!

– Но почему же!
– возражал пьяный Долин.
– Прекрасные строки, мы воспитывались на них.

<У лукоморья дуб зеленый>? Это? Да? Ты - молчи! Ты, Фима, вертихвост, твой удел сейчас - шепот!

– При чем здесь Пушкин и крах российской государственности? задумчиво спросил Гаврилин.

– При чем? А при том! Пушкин писал, что нет ничего страшнее русского бунта - бессмысленного и жестокого. Только тот может к нему звать, кому чужая шейка - копейка, а своя головушка-полушка! А мы что делали? Успенского с прислугой вслух читали, государя бранили при любом удобном случае - ради красного словца, забыв, что он прямой наследник Петра! Если что до конца Россию и погубит, так это разговорчики сытых интеллигентов! Пушкина читать надо, Пушкина!

– Николай Иванович, - сказал Исаев, - вы помните, что Пушкин писал о наследниках Петра? Нет? Он писал, что ничтожные наследники северного исполина, изумленные блеском его величия, с суеверной точностью подражали ему во всем, что не требовало нового вдохновения. Таким образом, действия правительства были выше собственной его образованности и добро производилось не нарочно, между тем как азиатское невежество царило при дворе!

За столом воцарилась тишина.

– Когда мы работали у Колчака, - сказал Ванюшин, - вы этого Пушкина не цитировали.

– Так ведь то ж при Колчаке, - легко улыбнулся Исаев.
– Нет?

– На кого вы сейчас работаете?

– Я только что прибыл из Лондона, Николай Иванович.

– Я не спрашиваю, откуда вы прибыли, я спрашиваю, кому вы запродались?

– Я, право, затрудняюсь...

– В таком случае вы обозреватель моей газеты с сегодняшнего дня.

– Оп-ля!
– сказал Гаврилин устало.
– Вот так делаются дела. Ванюшин не просто король прессы, он у нас бизнесмен высшей марки! Вас ждет, Исаев, слава, а Николая Ивановича - новые подписчики. И перемежайте ваши статьи о наследниках Петра Великого сообщениями о скачках - это в духе времени.

– Сейчас он скажет, что я спекулянт, - захохотал Ванюшин, - они меня здесь все считают спекулянтом, потому что я исповедую веселость в отличие от их многострадально-показной усталости.

– Николай Иванович, - попросила Сашенька Гаврилина, молчавшая до сих пор, - а вы обещали меня свозить в чумные бараки.

– Не говори глупостей, Саша, - раздраженно заметил отец.
– Твои эксперименты, наконец, делаются вздорными.

– Я слышала, чумные, когда бредят, - продолжала Сашенька, - говорят всю правду, беспощадно честно про себя все говорят. Если только успевают. А вы? Вы все? Вокруг правды ходите, а к ней никогда не придете.

– Почему?
– спросил Ванюшин.

– Потому что вы себя любите, а правда у вас - словно компот - на десерт. Потому что у вас только разговоры о правде, а она разговоров не любит, она предпочитает либо молчание, либо действие.

Долин забормотал несуразное, Ванюшин молча поцеловал ей руку, а Исаев, отстранившись, посмотрел на девушку, чуть прищурившись, и не поймешь сразу - то ли усмехается, то ли изумлен.

Сашенька заметила, как он смотрел на нее. Она привычна к тому, что на нее все смотрят с обожанием, а этот странный, по-английски суховатый человек, похоже, все-таки усмехается.

– Вы не согласны?
– спросила она.

– Я как раз собирался пойти к чумным. Так что я обожду отвечать вам, - ответил Исаев.

– О-о!
– вдруг протяжно возгласил Ванюшин.
– Кирилл, Кирилл! К нам! К нам, мой родной!

Все обернулись: в дверях стоял Гиацинтов.

Полковник пошел навстречу Николаю Ивановичу, они трижды истово расцеловались, потискали друг друга в объятиях - мода сейчас такая пошла, чтоб не только расчеломкаться, но и обязательно, будто испанцы какие, друг дружку по спинам полапить. Гиацинтов выглядел усталым, но в глазах его бегали веселые огоньки. Он пожал руку Сашеньке, сухо поздоровался с Гаврилиным и фамильярно-дружески потрепал по затылку Долина.