Чтение онлайн

– Влипли, - прошептал он, - комиссар тут.

– Можно вас в сторонку?
– сказал Постышев милиционеру.

Не дожидаясь ответа, комиссар перешел улицу и вышагивал до тех пор, пока очередь не исчезла, растворившись в тумане. Он остановился возле тумбы, на которой были расклеены афиши. Сразу же полез за папиросами, закурил, зло отшвырнул спичку, нахмурился и, не оборачиваясь, тихо спросил:

– Ну?

Трое - за его спиной - молчали.

Постышев резко, корпусом развернулся.

– Нищенствуем?
– гневно спросил он.
– Подачку клянчим?

Милиционер - тот, что постарше - поднял голову, и Постышев увидел, как тряслось его одутловатое, с желтизной лицо.

– Я в семье сам - шестой, товарищ комиссар. Четверо мальцов у меня. Младшенькому - год. У него живот вздутый и ноготки не растут...

– У меня трое, - сказал второй милиционер.

– Жена в чахотке, - пояснил Лысов.
– Кровохарканье третий месяц. И дочка при смерти. Я им бекон на сальце топлю...

Тихо в городе. Спит еще Хабаровск.

– Я понимаю, - враз сникнув, сказал Постышев, - я понимаю... Что же делать-то, а?

– Так вам видней, товарищ Постышев, - жестко ответил Лысов.
– На то вы и комиссар...

– Детишек очень болезненно хоронить, - сказал милиционер, - они в гробу махонькие и до того тихие, что глохнешь...

– Зайдите ко мне в штаб завтра утром, - сказал Постышев.

Ушел он быстро, еще больше ссутулившись, вышагивая длинными тонкими ногами с выпирающими коленями - широко и торопливо.

ГАЗЕТА <ВПЕРЕД>

_____________________________________________________________________

Заместитель редактора Григорий Иванович Отрепьев - поэт. Ночами не спит, учится технике стихосложения, даже пожелтел весь, насквозь светится. Оттого страсть как нервен.

– Пал Петрович, - прокричал он Постышеву, который вешал свою кожанку на ржавый крючок за дверью, - есть тема для хорошей басни. Понимаешь, военное начальство по железной дороге без билетов ездит, а если контроль наган ему в нюх, и весь разговор. Я тут басенку накидал, посмотри.

– Басня, - усмехнулся Постышев, - это литература угнетенных. Ты впрямую пиши, с фамилиями и полными именами.

Постышев был первым редактором этой газеты. Поэтому и сейчас он проводил здесь, в маленькой типографии, возле метранпажа Моисея Соломоновича, час-другой, но обязательно каждый день. Читает комиссар по-редакторски: быстро и с карандашом.

– Давай-ка посмотрю.

– Посмотри...

– Нет, - раздраженно сказал Постышев, пробежав глазами строки, - от такой басни ни холодно, ни жарко. Тут деликатничать нечего. Пиши впрямую, как есть.

Отрепьев пожал плечами:

– Берешь ответственность, Петрович?

– Беру, Гриша, беру.

– Ладно. Сейчас в типографии имена переберу, всех обзову по правде.

– Обзови, - усмехнулся Постышев и отошел к окну, где лежала свежая верстка.

Он просмотрел полосы и сердито потушил окурок в старой консервной банке.

– Послушайте, Моисей, вы когда-нибудь подсчитывали, сколько слов в нашей газете?

– Много, - скорбно ответил Моисей Соломонович.
– Очень много пустых слов.

– Я сегодня ночью подсчитал: у нас в газете употребляется четыреста слов! Понимаете? Всего четыреста из сорока тысяч в словаре русского языка. Не статьи - а интендантские отчеты. В сон клонит. Или вот, пожалуйста, верстаете на первой полосе: <Н а ш е д ш е г о е н о т о в у ю м у ф т у, пропавшую в то время, когда я продавал открытки советских вождей, прошу оную вернуть гражданину Ц ы п л я т н и к у в горторг>.

– Гражданин Цыплятник платит за объявление золотом.

– Четвертая полоса есть для Цыплятника.

– Если мы объявления станем печатать на четвертой, кто будет читать первую?

– Это зависит от того, как сверстана первая полоса.

– Вы же видите, как она сверстана: <У д а р и м п о с п е к у л я н т у>. Уже сколько раз по нему ударяли, а он все-таки жив. Может быть, в том, что он жив, больше вины комиссара Постышева, чем гидры мировой буржуазии?

– Крестьянка, которая тащит на базар молоко, чтобы потом детишкам купить букварь, - не спекулянтка, хотя кое-кто склонен ее в этом обвинять. Тут есть вина комиссара Постышева, не спорю.

В редакцию вернулся Отрепьев.

– Слушай, Пал Петрович, - сказал он с отчаяньем, - ей-богу, нет сил работать. Пять человек на всю типографию. Мое письмо у тебя месяц лежит прибавь две единицы.

Не отрываясь от газетных полос, Постышев ответил:

– Наоборот. Я у тебя одну единицу забираю. И паек с деньгами делю между милицией и исполкомом. У них люди голодают. И не кричи, Григорий Иванович, тут крик не поможет. Хоть басню пиши.

Курьер положил перед Постышевым только что полученные сводки телеграфного агентства ДВР - Даль Та. Постышев быстро пролистал бланки с последними новостями. На одном сообщении он задержался. Обхватив голову руками, изогнулся вопросительным знаком, фыркнул.

– Ну-ка, прямо в номер. Моисей, снимите объявление Цыплятника, пусть поищет муфту завтра. Тут интересный материал: присуждение Нобелевской премии. Кандидатами выдвигались Горький, Герберт Уэллс, Бернард Шоу, Габриэль д'Аннунцио и Анатоль Франс.

– Максимычу дали!
– обрадовался Отрепьев.

– Горький, Франс и Аннунцио вычеркнуты за <близость к идеологии коммунизма>. Бернард Шоу и Герберт Уэллс отведены из-за того, что им свойственна <ветреность во вдохновении>. Премию получил маркиз О Кума.

– Это кто ж такой?

– Знать надо. Японский дипломат. Двадцать одно требование Китаю он писал. Сволочь. Ну-ка, я комментарий в номер сделаю, и быстренько в штаб. Громов у меня задурил.

ШТАБ ВОСТОЧНОГО ФРОНТА

_____________________________________________________________________

Комбриг Громов пил чай быстрыми глотками, обжигаясь. Лицо его было скорбно, будто у обиженного ребенка.

– Я ничего не понимаю, Павел, - говорил он, - я два дня его речь с карандашом читал. И что же? Я работал в подполье, я дрался с Колчаком вон две дыры в груди. А теперь? Допуск частной собственности и капитализм! И кто же это говорит?! Это же Ленин говорит, Павел!