Чтение онлайн

Семь дней в этом новом существовании, а моя прежняя жизнь уже кажется скорее сном, чем реальностью.

Свои часы бодрствования я посвятила изучению моей тюрьмы, заучиванию её паттернов, прощупыванию границ. Покои представляют собой шедевр экологической инженерии — самоподдерживающиеся экосистемы, вложенные в более крупные; точные градиенты температуры и влажности, которые учитывают и физиологию нагов, и человеческую выносливость. В других обстоятельствах я была бы очарована. В этих — я отчаянно ищу уязвимости, которыми можно воспользоваться.

Их нет. По крайней мере, в пределах моих возможностей обнаружения.

Это утро начинается, как и остальные — я просыпаюсь в свободных кольцах Неззара, его чешуя прохладна для моей кожи, несмотря на тропическую жару наших покоев. Мне предоставили простую одежду, подходящую для высоких температур, хотя во время наших ночных встреч он по-прежнему предпочитает видеть меня без неё. Еще одна маленькая «уступка», которая ощущается скорее как психологическая манипуляция, чем милосердие.

— Тебе не сидится на месте, — замечает Неззар, когда я выпутываюсь из его колец. Его язык пробует воздух между нами, ощущая мое эмоциональное состояние. — Твоему разуму требуется стимуляция за пределами этих покоев.

Я молчу. Что я могу ответить? Что скучаю по своим исследованиям? Что жажду цели за пределами роли его личного сосуда для размножения? Что лежу без сна, просчитывая всё более невероятные сценарии побега?

Он поднимается во весь свой рост — все семь внушительных футов его гуманоидного торса, не считая массивного змеиного тела внизу — и изучает меня этими тревожными янтарными глазами.

— Идем. Я хочу тебе кое-что показать.

Мои обостренные ядом чувства немедленно улавливают изменение в его феромонах — не желание или доминирование, а нечто, что я начинаю распознавать как предвкушение. Заинтригованная вопреки самой себе, я следую за ним, пока он ведет меня к части покоев, которую мы еще не исследовали. Живая стена здесь отличается от остальных — она густо усажена образцами, которые, кажется, расположены по научной методологии, а не из эстетических соображений.

— Ботанические классификационные паттерны, — бормочу я, против воли узнавая систему организации. — Медицинские свойства отсортированы по силе соединений.

— Ты видишь это, — говорит он; в его голосе звучит почти удовольствие. — Мало кто распознал бы закономерность.

— Я ботаник, — напоминаю я ему, ненавидя то, как легко втягиваюсь в разговор, несмотря на свой плен. — Или была им до того, как…

— До того, как я присвоил тебя? — заканчивает он; его мелодичный голос не выражает ни жестокости, ни извинений. — Ты остаешься ботаником, Лайра. Твой разум принадлежит тебе, даже если твое тело принадлежит мне по закону Завоевания.

Мое имя в его устах всё еще пугает меня. Он редко использует его, предпочитая собственнические термины: «моя омега», «маленький ученый», «моя». Слышать свое настоящее имя кажется странно интимным, почему-то более вторгающимся, чем само присвоение.

Он прижимает свою чешуйчатую ладонь к участку стены, который кажется идентичным окружающей поверхности. Растения сдвигаются и втягиваются, открывая скрытый вход, который я никогда бы не обнаружила, не увидев его активации. За ним лежит то, чего я никак не ожидала найти в личных владениях нага.

Лаборатория. Не просто лаборатория, а оборудованная передовыми технологиями ботанических исследований, которые я встречала только в закрытых файлах. Специализированное аналитическое оборудование. Камеры для выращивания нестабильных образцов. Системы молекулярной визуализации, стоящие больше, чем большинство людей зарабатывает за десятилетия.

— Что это? — шепчу я, не в силах скрыть изумления.

— Твое новое рабочее место, — просто отвечает Неззар, отслеживая мою реакцию своими хищными глазами. — Твой интеллект сохраняет ценность и вне циклов течки. Продолжай свои исследования под моим надзором.

Я делаю шаг внутрь; профессиональный инстинкт пересиливает осторожность, пока я осматриваю оборудование. Мои пальцы касаются поверхностей, которые были бы под запретом на моей предыдущей должности. Молекулярный спектрометр, откалиброванный специально для ботанических соединений. Камера для выращивания, предназначенная для образцов, слишком токсичных для прямого контакта с человеком. Аналитические системы, способные обрабатывать химические структуры за часы вместо недель.

— Это… масштабно, — выдавливаю я; научный восторг борется с подозрением. — Зачем предоставлять это?

— Считай это взаимной выгодой, — говорит он; его длина плавно скользит по специально спроектированному полу. — Твои исследовательские способности тратятся впустую, если применять их только для создания подавителей. Здесь ты сможешь исследовать подлинный ботанический прогресс, оставаясь при этом там, где тебе место.

Ограничение становится очевидным сразу же, как только я осматриваю пространство. Лаборатория соединена только с его покоями, самостоятельного выхода нет. Любая моя работа будет контролироваться, и я остаюсь его собственностью во всех смыслах, имеющих значение по закону Завоевания. Поводок стал длиннее, но это всё еще поводок.

— Что бы я вообще изучала? — спрашиваю я; вопреки здравому смыслу пальцы чешутся прикоснуться к оборудованию, погрузиться в работу, которая определяла мою личность до плена.

— Что бы ни привлекло твой интерес, — отвечает он небрежным жестом, — в разумных пределах. Твой прежний фокус на медицинских соединениях кажется естественным продолжением.

Я сужаю глаза; подозрение вытесняет восторг.

— А мои исследования подавителей? Полагаю, они запрещены.

Его чешуя слегка идет рябью — выражение нага, которое я начинаю распознавать как веселье.

— Тебе больше не нужны подавители, маленький ученый. Но если ты обратишься к своей предыдущей работе, мне было бы… любопытно изучить твою методологию. Немногие люди достигли столь эффективных формул.

Ну конечно. Ему нужны мои контакты в сопротивлении, мои формулы подавителей, всё то, на разработку чего я потратила годы, чтобы помочь омегам избежать той самой участи, которую теперь терплю я. Я отворачиваюсь; отвращение сменяет мимолетное научное возбуждение.

— Вы хотите, чтобы я предала всё, ради чего работала.

— Я хочу, чтобы ты продолжала работать, — поправляет он, подходя к специализированному блоку изоляции в дальнем конце лаборатории. — Просто твой фокус требует корректировки.

Он активирует блок, открывая то, что немедленно вновь захватывает мое внимание, несмотря на всё сопротивление. Внутри покоится вид, который я видела лишь мельком в засекреченных исследовательских файлах — цветущая в ночи Ophidia luminara, ранее слишком токсичная для детального изучения людьми. Её фосфоресцирующие лепестки излучают мягкое сияние, пульсирующее в такт её дыхательному циклу, в то время как химические сигнатуры, которые я теперь могу воспринимать благодаря усилению ядом, предстают в виде сложных аур, окружающих каждый цветок.