Чтение онлайн

В семье царил культ книг, печатного слова: длинными осенними и зимними вечерами дети вслух читали произведения Тараса Шевченко, «Тараса Бульбу» Николая Гоголя, «Басни» Леонида Глебова, произведения Бориса Гринченко и Марии Загорней.

«Образование у отца моего было домашнее, однако, как теперь я вспоминаю и выясняю, он по своему богатейшему опыту стоял гораздо выше многих других. Так обучению и воспитанию детей он уделял исключительное внимание, обучая нас, как надо жить в мире… отец был чудесным, хотя и строгим человеком. Он не терпел, когда мы, дети, сидели без дела… Он объединял всех нас. Чем? Рассказами о своей тяжелой молодости… Отец учил нас стоять за правду, за справедливость… Мой отец… всей своей душой любил людей, чувствовал их и уважал, как только возможно, эту любовь к людям он передал и нам, своим детям… Не канонизирую его – ни разу! – а передаю все то, что помню о нем. Итак: он был и добрым, и строгим, часами сосредоточенным в себе; он бывал и сдержанным, бывал и горячим – до того горячим, что ему трудно было остановить самого себя, и это было причиной того, что он (всего один раз я в детстве это видел) таскал за волосы по полу мою маму… тот день я не забуду… Я тогда весь обмер. И вскрикнул я яростно, бросился к лавке – на которой топор, отец, пьяный, отбросил меня пинком. А сам как опомнился – тотчас вышел из дома, сестренки замолчали. Как будто погасло и лето», – вспоминал впоследствии Павел Тычина.

Многочисленная семья Тычин жила трудно, перебиваясь с хлеба на воду, в доме была несказанная нищета, дети болели, но отец не мог купить не только лекарства, а даже более или менее хорошие продукты, из-за чего в раннем детстве ушли из этого мира три брата и сестра Павла.

Отец будущего поэта был музыкально одаренным: имел тонкий слух и великолепный голос. «В одну из поездок своих в Киев он купил себе малого формата гармонию. И вот, когда мы пели песни, он подыгрывал на ней. Он научил нас петь украинские песни: „Ой, за гаєм, гаєм“, „Тече рiчка невеличка“, „У сусiда хата бiла“, „Сонце низенько“, а из русских – „Хуторок“ („За рекой на горе лес зеленый стоит“), а также „По синим волнам океана“ – „запрещенную“ песню, как он говорил нам таинственным голосом». «Мало понимая в каэртоне, – писал сын об отце, – он очень опечалился, когда по дороге в Новую Басань потерял эту магическую вещь. Когда же на свадьбе заголосили на все село кларнет, тромбон с барабаном и скрипкой – отец всю ночь сидел на завалинке и все слушал. Ходил также отец и на именины к Раковичу (господин по соседству) – послушать военную музыку из Козельца. Слух у отца был очень тонким. Причем не только в отношении пения. Бывало, вечером, на завалинке: тихо, Павлуша, вон чугунка на Бобровицу едет, слышишь, как тарахтит? Конечно, я не мог так напрячь слух, тем более что Бобровица от нас – в 18 верстах».

Дети Григория Тычины, обладая от природы уникальным слухом, были очень голосистыми и поющими. Отец и в этой сфере тренировал их по-своему. Он любил похвастаться перед гостями домашним хором, и репетиции проводил оригинально. Как только приходил навеселе, то даже посреди ночи будил детей и заставлял петь песню «Тече рiчка-невеличка», а сам дирижировал. В большой семье Григория и Марии Тычин любили петь украинские народные песни. Каждый из сыновей уже с семи лет помогал отцу в церкви, пел в церковном хоре.

Учитель – дьяк Григорий Тимофеевич – не был похож на тех дьяков, что учили детей по селам. Он действительно имел талант педагога. Прививал ученикам высоконравственные принципы: доброту, честность, правдолюбие, настойчивость в достижении цели, любовь к родному краю, родному языку и песне. Он имел прекрасный голос, а потому разучивал с учениками, кроме духовных произведений, народные песни, колядки, веснянки. Часами маленький Павлик сидел на печи и слушал, что отец рассказывал детям на уроках. «В нашем доме в первой комнате с земляным полом (а была еще и вторая комната, с деревянным полом) стояли две длинные парты. За каждой партой сидело душ по десять или по двенадцать учеников. Не знаю, сколько мне тогда исполнилось лет, когда одной зимой я уже подсаживался то к одному, то к другому ученику и как-то быстро, незаметно для себя выучился читать», – вспоминал впоследствии Павел Григорьевич.

Григорий Тимофеевич, стремясь дать сыновьям образование, устраивал их петь в церковные хоры, что давало возможность учиться в духовном училище и семинарии, где учеников содержали за церковный счет. «Нас, детей у отца было много. Чтобы обучить всех в губернских школах – средств не хватало. Жалованье свое (60 рублей в год) надо было к тому же делить пополам с другими дьячками, которые были присланы из Курской епархии… Не удивительно, что самая старшая сестра Ефросиния осталась без учения, малограмотной. Она нанялась служить к каким-то господам в Киев. Старшего брата Михаила отцу удалось определить в Троицкий хор города Чернигова, и он уже учился в бурсе. Любимая моя сестра Поля – еще только кончала песковскую земскую школу, – и отец с матерью не знали, как с ней быть: определять ли ее в одно из учебных заведений Чернигова (у Поли была склонность к математике) или же попытаться пристроить в модистки, в Киев, – учиться шить. За ученье второго старшего брата моего, Ивана, приходилось платить в бурсу, а тут еще и я подрастаю. Что делать? Куда кинуться? И надо сказать: часто в нашей семье из-за нехватки денег между отцом и матерью возникали нелады… что очень тяжело отражалось на мне» (из воспоминаний Павла Тычины).

Несмотря ни на что, будущий поэт на протяжении всей своей жизни сохранил в памяти уважительное отношение к отцу, и первое свое известное стихотворение, датированное 1906 годом – годом смерти отца, прожившего всего 56 лет, назвал «Под моим окном» и посвятил именно ему.

«В моей жизни самое большое влияние на меня оказывала моя мать, светлый образ которой я никогда не забуду. Мать первой привила мне любовь к народной песне, приобщив к самым драгоценным сокровищам украинского творчества. Она учила нас прежде всего быть честными в жизни и правдивыми», – вспоминал Павел Григорьевич Тычина.

Мать – Мария Васильевна Тычина (урожденная Савицкая; 1861–1915) была моложе отца поэта и осталась в памяти красивой, ласковой, трудолюбивой, любившей народные песни. Сохранился ее портрет: на голове темный платок, доброе, ласковое, хотя и печальное лицо, проницательные глаза, мечтательная и чувствительная, пылкая натура – характерный образ украинской женщины.

«Мама моя Мария Васильевна – какая она была добрая, отзывчивая и хорошая… Бывало, мама говорит: Не трогай паука, сбрось легонько с веника – пусть ползет… приучала, чтобы мы утром, умывшись, становились на молитву перед иконами».

Мама была добрая и милосердная, потому что январская. И Павлуша был январский и пошел в маму. От матери, которая прекрасно пела, унаследовал абсолютный слух и красивый тембр голоса. Жили в нужде, впроголодь. Придет мама, бывало, поздно ночью, и, не раздеваясь, прямо в сапогах, так и заснет, так как страшно уставала, зарабатывая на мешочек муки у мироеда Базики. Но на помощь приходила песня. Она утешала, не давала ежедневным хлопотам о хлебе насущном затмить мир, увянуть ясному «цвету-первоцвету», что расцветал в душе маленького мальчика, которому была уготована судьба гения.

«Отец умер. Телеграммы пришли мне и Евгению. Весь поезд казался мне наполненным скорбью. На второй [день], как похоронили отца, пошел я на свежую могилу. Там уже на коленях стояла мать, младшие сестры мои Саша и Наташа принесли отцу завтрак (в мисках и в тарелках), и мама все это поставила на могилу, сказав: пусть старец или странник какой-нибудь это найдет и возьмет».

Мария Васильевна, как и отец, Григорий Тимофеевич, делала все, что только возможно, чтобы дети получили образование. Когда сыновья и дочери стали подрастать, она отдавала в аренду, а потом и продала свои земли, чтобы платить за обучение детей. Односельчане завидовали, что дети Тычин учатся в Чернигове и Киеве. Когда они приезжали домой, Мария Васильевна, к тому времени уже вдова, шла по селу занимать хоть что-то, чтобы накормить детей, – радость-то какая, дети на каникулы приехали. А односельчане ей попрекали, чего это она побирается, как нищенка. Мария Васильевна приходила домой и украдкой плакала, дети страдали от того, что их нежная и ласковая мама незаметно вытирает слезы и ничего им не говорит. Кое-кто из односельчан упрекнул и Тычининых детей – мол, придуриваетесь бедняками, а сами – и учитесь, и рисуете, и книги с собой привозите… Дети поняли причину материнских слез и старались приезжать домой нечасто и ненадолго, чтобы не приносить матери страданий. Они, видимо, не понимали тогда, что мать, которая видит своих детей еще реже, страдает гораздо сильнее.

Мария Васильевна умерла в 1915 году. Умерла скоропостижно, и дети только тогда узнали, в каких долгах жила их мама, чтобы обеспечить им всем достойное будущее. Братьям и сестрам Тычинам предлагали отдать семейную усадьбу за долги, но они не согласились. Это же СЕМЕЙНАЯ УСАДЬБА, здесь жили папа и мама, здесь росли и они сами… Несколько последующих лет были очень трудными, потому что все заработанное по копейке дети складывали, чтобы отдать материнские долги.

Но тот дом, в котором родился поэт, не сохранился. Его, как и все село, сожгли солдаты нацистской Германии 28 декабря 1942 года. В эту ночь гитлеровцы сожгли и расстреляли 840 песковчан, и среди них племянницу Павла Григорьевича Ольгу с двумя детьми. Это была месть фашистов за убитого в лесу офицера. Местные партизаны забрали его мотоцикл. Тогда немцы от места убийства отсчитали расстояние до ближайшей деревни. Вышло так, что это были Пески. Предупредили крестьян, чтобы мотоцикл поставили около церкви. Партизаны не признались, что это их рук дело. Утром села не стало…

От мамы детям достались странные слова: «перегуливается небо», «окалавуриться», «обговтаться», «переминджиговывается». Детвора смешила маму: «А идите, мама, если самовар перегуливается, надо окалавуриться чашками, чтобы вода не переминджиговалась».

И уже после маминой смерти засияет ее душа в ее же слове энгармоническом:

напишет молодой поэт Павел Тычина в своем сборнике «Солнечные кларнеты».