Чтение онлайн

В канун рождества Богородицы Павел Исакович с бумагами Волкова в рукаве выехал из Вены в Россию — торжественно.

Убегая от самого себя и от встретившейся ему на пути в Россию женщины, Исакович уехал из Вены в Митровицу в начале августа 1752 года, даже не простившись с Евдокией. Прятался он от нее и по возвращении. Отбившись от своих на чужбине, он совсем растерялся и уже не знал, что хорошо, а что плохо.

Покидая престольную Вену навсегда, он снова собирался уехать, не повидавшись с г-жой Божич.

Однако по мере приближения дня отъезда это казалось ему все более глупым и бессмысленным. В этом большом городе Евдокия была единственным человеком, нераздельно с ним связанным, хотел он этого или не хотел. Как выразился бы Юрат, формально она была супругой Иоанна Божича, но если не перед людьми, то перед богом она была женой Павла.

Мало того, он краснел при одной мысли, что земляки, зная об этой истории, могут сказать, что он тайком бежал в Россию, испугавшись Божича.

В последние дни пребывания в Вене Исакович ходил как потерянный.

Внезапно ему стало жаль Евдокию. Он почувствовал к ней, даже к такой, какой она была, необычайную нежность.

Накануне отъезда он решил поехать к ней, предложить бросить Божича и вернуться к отцу в Буду.

Полагая, что, после того как он так неуважительно, не простившись с нею, уехал, она может не принять его, Павел отправил через Агагиянияна коробку конфет со своими инициалами, вышитыми шелком, и записку, в которой просил назначить день, когда ему будет разрешено приехать.

Вместо г-жи Евдокии ему ответил сам Божич.

Не желая, дескать, тратить лишних слов, он просит пожаловать капитана в воскресенье, в день великомученицы Клеопатры, на ужин в Леопольдштадт. И поиграть, кстати, в фараон.

Для Исаковича, согласно православному календарю, это был день мученика Автонома, но как Божич не знал о муках Клеопатры, так и Павел — о муках Автонома. Муки и мученики меняются и забываются. Для того и другого это было воскресенье: для одного — двенадцатое, для другого — двадцать пятое сентября 1752 года. День выдался жарким, душным, облачным и закончился грозой.

Под вечер Агагияниян отвез Исаковича к Божичу.

Павел чувствовал себя лошадью, которая раньше скакала под немецкую команду, а сейчас — под русскую. Волков посылал к нему и Агагиянияна, и свою карету.

В тот день, прежде чем ехать к Божичу, Павел был, на прощальном обеде у своего родича Копши. Они свели счеты. Счет родича оказался головокружительным. Копша вздыхал и охал, что, мол, столько офицеров-сербов покидают Австрию: одно утешение, что они усилят созданную Петром Великим империю. Греков Гомера Копша почитал величайшими героями. А сербов — троянцами. В те дни банкир прихварывал, и, как всех больных стариков, его тянуло поучать и наставлять. Он сказал Павлу, что подыскал для него карету и кучера, который отвезет его до Рааба, а там будет ждать карета коммерсанта Кречаревича, чтобы отвезти его в Буду, к Трандафилу.

«Все пойдет как по маслу. Колеса, — сказал он, — крутятся, а вертят их денежки. Так устроен мир!»

Копша рассказал и о том, что Божич расспрашивал о Павле после выхода из тюрьмы. И что живущим в «Ангеле» офицерам известно, что после отъезда Исаковича в трактир его приходила разыскивать г-жа Божич. И была она как безумная.

Копша советовал Павлу остерегаться Божича.

Майор не остановится и перед убийством.

Вернувшись из тюрьмы и услыхав, что дочь бегает за каким-то офицером, он тут же заключил ее в католический монастырь.

Втемяшил себе в голову, что попал в тюрьму по доносу капитана Рунича, Иоанна Рунича, и когда тот возвращался по узкой улочке в свой трактир, на горемыку наехал экипаж. К счастью, капитан остался жив, но у него сломана нога и помяты ребра. Рунич говорит, будто узнал кучера Божича, а майор смеется и уверяет, что капитану это почудилось в призрачном свете луны.

Копша уговаривал Павла не ездить к Божичу с визитом.

Однако в тот же день под вечер Исакович отправился к Божичам. До самого Леопольдштадта Павел отмалчивался, не сказав с Агагиянияном и двух слов. Тот же предупредил его, что после тюрьмы Божич обнаглел еще больше. Приходит в «Ангел» с двумя своими дружками, держит себя вызывающе, подставляет прохожим ногу. Ни один его приход без драки не обходится. Кричит всюду, что сербский народ, спасаясь от азиатов и турок, обрел прибежище у Марии Терезии и свое счастье — в престольной Вене. Хорватия, Сербия и славянские земли и бановины нашли наконец в Австрии свою птицу Феникс!

Исакович не слушал армянина и был скорее опечален, чем встревожен. Страха он не чувствовал. Сирмийские гусары до того привыкли в прошлых войнах проливать кровь, что были всегда готовы к поединку и смерти. Да и жизнь им уже опостылела. Не страх, а глубокий стыд терзал его душу, стыд за своих соотечественников, которые здесь, в чужой им Вене, дерутся и грызутся между собой, как пауки в банке. Несколько сот сербов превратили этот веселый город в настоящий бедлам. Жизнерадостные венцы стараются теперь держаться от них подальше, словно они прокаженные. Павел был готов, глядя Божичу прямо в глаза, признаться во всем, что произошло у них с Евдокией. Сказать, что налетело это внезапно, как, бывает, летом вдруг налетает проливной дождь. К мужу он не испытывал никакой ненависти.

Многие офицеры среди его знакомых сходились так с чужими женами где-нибудь в пути, в трактире. Кирасиры Сербеллони называли это «амурными делами», а сирмийские гусары — «шашнями». После бурной ночи шли каждый в свою сторону, как ни в чем не бывало, словно просидели всю ночь у камелька, а наутро разошлись и все.

Однако Павел знал, что Евдокия через девять месяцев может родить и, значит, носит теперь его ребенка под сердцем. Конечно, и в то время в Вене было немало дам, которые умели делать так, чтобы муж ни о чем не догадался, и мастерски скрывали все последствия бурной ночи, но среди его землячек такие женщины встречались редко. И хотя и в ту пору были известны всякие средства против зачатия, тех его единоплеменниц, кто об этом знал, можно было перечесть на пальцах.

Ночь любви у его соотечественников неизменно завершалась рождением ребенка. У тех же, кто не мог рожать, участь была незавидная.

Павел не собирался обманывать эту страстную женщину, которая с таким бесстыдством повисла у него на шее, если она решится вернуться к отцу. И все же он предпочел бы, чтобы этого не случилось и она позволила бы ему уехать в Россию одному, без жены. Таковы вдовцы.

Поэтому Исакович ехал к Божичу, гонимый не столько силой своей любви, сколько желанием не прослыть трусом. Ибо все эти офицеры пограничной сербской милиции, хоть сейчас и разоделись, как кирасиры, в венгерские сапожки, лосины, голубые прусские мундиры и французские треуголки, в душе остались такими же, какими были еще недавно в Поцерье или Црна-Баре.

Нельзя было прослыть трусом.

Они еще распевали песни о том, как деспот Бакич и вице-дуктор Монастерлия дрались с турками перед своими войсками {11} . И каждый, даже самый недалекий гусар в эскадроне Юрата, счел бы для себя величайшей обидой, если бы ему сказали, что он не смог бы стать Милошем {12} .

И хотя они не придавали значения этой красивой фразе, они, грустно и протяжно завывая, не раз повторяли ее: «Играйте, гусли, за упокой души Милоша!» И никто из них не допускал мысли, что не сумел бы быть достойным Милоша.