Чтение онлайн

Ну да ладно, это пустое.

Пора ужинать, и пусть капитан простит его за то, что он не встретил его, опоздал, законы гостеприимства он чтит свято!

После чего Божич грубо и хрипло рявкнул жене, чтобы она вышла. Ему, мол, надо поговорить с капитаном с глазу на глаз.

Евдокия поднялась и покорно направилась к двери; в обращенном к нему взгляде Павел прочел немую мольбу. Он решил, что Божич сейчас заговорит о жене.

Павел встал и, окидывая майора взглядом, примеривался, как бы половчее схватить его за горло. А Божич тем временем подошел к столу, где на серебряном блюде лежало несколько трубок, выбрал из них две и принялся набивать табаком. Потом, раскурив, принес одну Исаковичу.

И начал рассказывать, как был арестован, как боялся, что его увезут в Грац, откуда ему живым бы уже не выйти. Рассказал даже, как его били на гауптвахте. Бил профос, он хорошо его запомнил. Недолго ему осталось жить.

Сейчас он немного оправился после тюрьмы, но утратил философское спокойствие, которому его научили книги из библиотеки госпожи Монтенуово. И денег много просадил, играя в фараон. Не везет ему в карты.

Единственное счастье — в семье, в любви.

Капитан тут — желанный гость.

Однако им надо кое-что выяснить.

Подавая трубку Исаковичу, майор заметил, что обычно перед ужином он не курит, но любит поговорить под дым трубок. Как-то вольготнее себя чувствуешь.

Ведь все на свете — лишь дым!

И семья, и дом, и гостеприимство, и дружба.

В тюрьме все превращается в дым!

В возрасте капитана он озорничал, любил избивать людей. Сейчас уж у него рука не та. А когда в жизни мужчины наступает такая пора, это и есть единственное подлинное несчастье — не по мнению философа, а по его, Иоанна Божича из Чуруга, скромному суждению.

Поэтому пусть капитан скажет ему, скажет, как отцу Теклы, испортил ли он единственное, что осталось у него в жизни, дорогое и милое ему существо? Эта языкатая баба из «Ангела», жена безусого Марко Зиминского, болтает, будто его Текла приходила к Исаковичу в трактир.

Что на это скажет капитан?

Павел сидел молча, удивлялся спокойному тону Божича, тому, как оба они мирно сидят и покуривают, а через какое-то мгновение, может, вцепятся друг в друга зубами. И думал, что у сидящего перед ним человека с его хваленой и так восхищающей женщин венской культурой наверняка запрятан за голенище сапога нож.

У Исаковича он был.

Однако следовало отвечать, и он, словно зачарованный, также спокойно ответил:

— Скажу так, как учил нас старый Энгельсгофен отвечать в таких случаях. Я не краснобай. Не враль. Зайди речь о замужней женщине, и отвечать бы не стал. Старик Энгельсгофен говаривал: «Не сходись с замужней женщиной очертя голову, сперва подумай, а коли поймали, не ерепенься, молчи себе. Но ежели затронута честь чьей-то дочери, то либо женись, либо клади голову на плаху!» Мне нечего вам, майор, сказать. Правда, когда Текла была у Зиминских, она заглянула ко мне, но как ребенок — к своему родичу. Стыдно даже говорить об этом. И скрывать мне нечего. Надо быть последним дураком и свиньей, чтобы подумать, что я, Исакович, могу покуситься на честь дочери своего земляка, по сути дела еще совсем ребенка.

А сейчас, когда я ответил на ваш вопрос, мне лучше уйти. Это низкое подозрение кажется мне просто кошмаром. И мне, и вам, отцу этой невинной и чудесной девочки, надо очнуться от этого кошмара. Ниже достоинства нам с вами слушать бабьи сплетни.

Божич улыбнулся, но смотрел пристально и недоверчиво.

Капитан не понял его.

Он вовсе не подозревает его в том, что он польстился на ребенка, что он охотник до цыплятинки. Он боится сумасбродства своей дочери. В ней проснулась весна. Тянет ее поскорее замуж. И он не удивился бы, если бы Текла побежала в трактир, чтобы соблазнить капитана. А мужчина слаб, когда дело касается ягнятины и цыплятины. Ему-то это известно. В его жизни тоже всякое бывало. Услыхав о том, что Текла, пока он был в тюрьме, ходила в «Ангел», он решил, что дочь лопнула как бутон и виноват, сам того не желая, капитан.

А он, отец, лучше знает, в чем и где счастье его дочери.

Божич принялся вышагивать, как павлин, вокруг Павла, раскинув руки и словно извиняясь за то, что тот сидит растерянный и смущенный, будто невеста на смотринах.

Майор был в новенькой — с иголочки — форме венгерского гусарского полка, впервые введенной в том году в Австрии для офицеров. Доломан сверкал серебром. Выйдя из тюрьмы, он завел себе все новое. Завивал волосы и сильно душился. И все же тюрьма оставила на нем заметный след. Лицо побледнело, а косица стала до смешного тоненькой. Рот, в котором и было всего несколько зубов, обвис. И все-таки он по-прежнему поминутно расправлял плечи и выпячивал грудь. Когда он сел, взгляд его был полон ненависти, однако он старался держаться прямо и неподвижно, хотя правая нога в сапоге все время подрагивала.

Павел заметил, что он делает глупость, говоря так о своей дочери. Текла чистая, милая, умная и очаровательная девочка.

— Все это хорошо и прекрасно, — сказал Божич, — но вы рассуждаете о детях, хотя у вас их не было и вы их не знаете. Живем мы ныне по французской моде, которая любит наготу, и капитаны на всем белом свете, в том числе и в Австрии, забавляются с женщинами в постели. Да и я, хоть и постарел, ничуть не лучше их. Двадцать лет тому назад и сорок лет тому назад наш народ захлебывался в крови. То были времена героев. Теперь времена танцев, менуэта, шпината, духов и вееров. Любви нет — одно лицемерие! Знаю я, каковы барышни в Вене, в Италии и во Франции, знаю и каковы сомборки, варадинки, будинки и вуковарки. Всех их, чуть подрастут, уже дырявят. Приятно слышать, что девочка не пострадала. Иначе вы, капитан, живым не вышли бы из дома и закончили свою жизнь в одеяле, залитым известью, а в Леопольдштадте был бы замурован еще один колодезь. Кто коснется моей дочери, долго не живет.

Исакович потом вспоминал, что во время этого скабрезного разговора с человеком, который смотрел на него пьяными глазами, его начал бить озноб. Он встал и заорал — хватит с него, дескать, таких разговоров, но Божич стал его удерживать:

— Сейчас мы можем спокойно поужинать. Прошу простить меня, что я недостаточно гостеприимен, но уж очень я испугался, что вы, капитан, отняли единственное, что еще осталось в моей жизни. Нет большей любви на свете, чем любовь отца к дочери.

Он подошел и обнял Павла.

— Хочется мне выдать дочь замуж и не хочется. Мой богатый тесть, Деспотович из Буды, вдов и стар. Мечтает при жизни видеть внучку устроенной. И денег на это не пожалеет. Каждое божье творение имеет право на последнее желание. А Текла говорит: «Если хотите выдать меня замуж, пожалуйста, за Исаковича я пойду с удовольствием». А жена криком кричит, кто знает почему, при одном упоминании о том, чтобы я вас, капитан, взял в зятья. Что же касается меня, то я нашел для дочери прекраснейшую партию. Господина Траушенфельса, брата госпожи Монтенуово, очень богатого человека. В Вене у него четыре игорных дома. Ему уже перевалило за семьдесят. Через годик-другой оставит жене после смерти груду дукатов. А что может быть лучше жизни, которую ведут богатые вдовы в Вене? Мы, Божичи, — одни из немногих хорватов и сербов, принятых в высшем венском обществе, а Текла была бы первой представленной ко двору. И вы, капитан, все испортили!

Исакович горько раскаивался, что пришел к Божичу. Внутри у него все дрожало от бешенства, что он должен выслушивать все эти бредни. Но Павел хотел дождаться и последнего вопроса, полагая, что Божич спросит и о приходе в «Ангел» Евдокии. Он решил все вытерпеть, если только сможет, лишь бы обелить Теклу, лишь бы отец оставил ее в покое. Павел был счастлив, что разговор о появлении Теклы в «Ангеле» кончился благополучно. В его сердце росла нежность к дочери Евдокии. Как живая стояла она у него перед глазами, и в ушах звучал ее веселый смех.