Чтение онлайн

Коллегия сомневается: смогут ли русские создать пехоту, которая, образовав каре, не дрогнет? Если удастся научить этому мужиков, Россия будет способна создать бесчисленную армию.

А Костюрин едва не со слезами на глазах утверждает, что исход боя по-прежнему решает русская конница. И нет на свете такой пехоты, которая устоит на месте, когда атакует русская кавалерия.

Однако Коллегия создает пехоту.

И очень возможно, что Исаковичу в России придется служить в пехоте!

Павел заметил, что Санкт-Петербургская Коллегия, наверное, права. Но как кавалерист он на стороне Костюрина.

На маневрах в австрийской армии он изучал кавалерийские атаки, повторявшие тактику шведского короля во время Тридцатилетней войны. Петр Великий уже отказался от нее. Шведская и французская кавалерия приближались к пехоте медленно, стеной, стреляли из пистолетов с близкого расстояния и нападали лишь в том случае, если в рядах противника начиналось замешательство.

Франция использует и конных гренадеров.

Быстрый маневр рысью, затем гренадеры спешиваются и бросают гранаты.

Павел склонялся к венгерскому и сирмийскому методу. Ураганная сабельная атака! Вишневский смеялся и говорил, что Костюрину это понравится. Генерал думает так же!

Исакович, бывая в русском посольстве в Вене и в семье Божича, потерял всякую надежду обрести смысл жизни для себя и своего народа. А пьяница и развратник Вишневский, эта токайская марионетка, разбудил в нем эту надежду снова. Значит, не напрасно они, сербы, переселяются в Россию. Они ураганом примчатся в Сербию — на конях вместе с русскими!

Вишневский советовал Павлу идти в пехоту, потому что Коллегия сильнее Костюрина, а так Исакович сможет в один прекрасный день оказаться в Санкт-Петербурге. В армии не следует противоречить высокому начальству. Костюрин — человек добрый, порядочный, но уже старый.

Прошли времена кавалерии, сабель и пик. Он, Вишневский, в восторге от пушек, которые недавно получил Костюрин. А генерал все еще предпочитает пику!

Вишневский сообщал Костюрину о том, что французские и австрийские кирасиры не имеют прежнего успеха.

Павел заметил, что и они, сирмийские гусары, так считают, но это потому, что кирасиры вооружены палашами, которыми не только не пронзишь турка, но даже тюрбан ему не рассечешь.

Там, где шли в атаку венгерская кавалерия и сирмийские гусары, головы летели, словно под бритвой волосы. Вишневский считал главным создание многочисленной пехоты, которая встанет стеной в случае нападения пруссаков. А Павел пил за здоровье Костюрина, чья конница могла бы ураганом промчаться по Сербии и Турции.

Обычно они пускались в подобные мудрствования, когда вино ударяло им в голову.

Вишневский высмеивал Павла за его надежду, что вместе с русскими они двинутся в Сербию, как прежде смеялся над переселенцами, рассчитывавшими увидеть русскую царицу, быть ей представленными.

— Я, — говорил он, — сторонник пехоты и свои надежды возлагаю на Коллегию. Но Костюрину все же пошлю лучшее вино урожая этого года.

А Павел пусть еще раз подумает, не посватать ли ему генеральскую дочь и не взять ли миссию в Токае? Вишневский повторял это каждый раз, когда встречался с ним, а возвращаясь с прогулки верхом по окрестностям Токая, он неизменно заходил к Исаковичу.

— Я слыхал, капитан, будто хорошенькая горничная почтмейстера Хурки стирает вам белье. При желании вы могли бы иметь зверька и получше. Я бы вам нашел!

Когда Павел позже в России рассказывал братьям, как он проводил эту осень в Токае, все в конце концов сводилось к тому, что он и Вишневский ходили друг за другом, словно по кругу.

Вишневский говорил по-немецки неохотно, а Павел понимал по-русски далеко не все, и потому они то смеялись, то сверкали глазами, то в недоумении глядели друг на друга.

Вишневский утверждал, что беда сербских переселенцев в том, что, прибыв в Россию, они всё не могут уразуметь, что они в России.

И говорят всем и каждому, что переселились сюда для того, чтобы остаться сербами.

Это глупо.

Надо поскорее превращаться в русских.

Петербург, говорят, для иностранцев сущий ад, хотя в России их много. И при дворе немало!

Но все они на подозрении, а в Сибири ими уже хоть пруд пруди!

Он желает своим бывшим соотечественникам добра, вот и пусть берут пример с него. Все должны брать пример с него.

Сербский народ, как и прочие малые народы, лишь ручеек, которому надлежит как можно скорее счастливо и благополучно влиться в большое русское море. Соединиться с могучим и несметным русским народом. И слава богу!

Но соотечественники капитана, говорил Вишневский, переселившись в Россию, отказываются говорить по-русски, офицеры отдают команды по-сербски и распевают заунывные сербские песни. Не хотят жениться на русских девушках, тащат с собой своих женщин и поселяются, прибыв в Киев, на одной улице. А потом просят русских поселить их в одном месте. Держатся друг за друга, как пьяный за плетень. И что хуже всего — они даже и Костюрину надоели своими требованиями, что, мол, русские должны мстить туркам за Косово. Но путь России, да простит его капитан, ведет не в Сербию, а в Константинополь, на Босфор!

Исакович в этих жарких спорах считал вполне естественными жалобы несчастных людей на свои беды и их просьбы о помощи у сильного братского государства. Вот и черногорцы, как говорили в Вене, послали в Россию своего владыку Василия.

Вишневский же доказывал, что не это главное, переселенцы должны помогать друг другу, а не устраивать свары. И перво-наперво искать связи в Петербурге. К примеру, когда Исакович прибудет в Киев, ему следует похвалить все, что он видел в Токае, и умолчать о том, что ему не понравилось. К сожалению, сербы поступают наоборот. Без конца сутяжничают и всем уже в Киеве надоели.

Вишневский совершенно спокойно рассказал, что ему известно о разговорах, которые ходят о нем и о его гареме среди сербов и в Вене, но разве это наносит какой-либо ущерб русской империи и православной вере? Или сколько-нибудь касается тех, кто проезжает через Токай?

Главное, сказал Вишневский, создать благоприятное, доброе мнение о сербах при русском дворе. Издалека сербский народ представляется русским храбрым витязем, который поможет выгнать турок из Европы, туда, откуда они пришли. Надо делать карьеру, добиваться чинов, говорить по-русски и забыть Сербию. Прошлого не воротишь! Все — от Ледовитого океана и до Триеста, о котором рассказывал капитан, — должно принадлежать русским. И он, Вишневский, чувствует себя русским, а не сербом.

Серб — карлик, русский — великан!

Какое-то время Павел спорил, потом грустно прощался и с чувством горечи уходил. И после таких разговоров долго, до самого рассвета не мог сомкнуть глаз.

Однако Вишневский вовсе не таил зла на Павла за то, что тот ему противоречит. Он сказал Исаковичу, что даст генералу Костюрину о нем благоприятный отзыв, как и обо всех его сообщениях, касающихся Темишвара и Вены.

В последующие дни Вишневский принялся доказывать Павлу, что сербы сами виноваты в том, что русские начинают относиться к ним с недоверием. Поначалу кое-кто пошел в гору. В русской армии есть уже несколько генералов соотечественников Исаковича. Один получил графский титул и графское поместье. Некоторые прославились на Кавказе. Но сербы постоянно требуют выделить им отдельную территорию, чтоб это была Новая Сербия. И послушания им не хватает. На войне дерутся отлично, но едва лишь наступает мир, в войсках начинаются беспорядки. Капитан наверняка услышит в Киеве — не успели поселиться и тут же подняли свару. Бунтовщики!