Чтение онлайн

И словно бы между прочим добавил:

Письмо было адресовано в Токай.

Кто-то приписал: «Zu der kaiserlichen reussichen Armee Kijev, abgegangen» [30] .

Кир Агагияниян приписал о госпоже Божич что-то еще, но кто-то, может быть он сам, это вычеркнул.

Офицерам, которые в те времена являлись к генералу на рапорт, приходилось нелегко. За одну пуговицу, плохо отглаженный мундир, за малейшее пятнышко отправляли на гауптвахту. А найти отглаженные кружева или белое жабо было не так-то просто. Во всей огромной русской армии в ту пору портных было еще меньше, чем в Киеве повивальных бабок.

Один только Петр постепенно приходил в хорошее настроение.

Он принялся втолковывать Павлу, что, по его сведениям, в штаб-квартире будет и Трифун, и он, Петр, надеется, что Павел примет во внимание его неоднократные просьбы и, как вдовец, поймет, до чего было тяжело Трифуну: он потерял любовницу, к которой был привязан всем сердцем. Эту их несчастную родственницу, которую Павел видел последний, перед тем как она утопилась в Беге.

Трифуна жизнь не очень баловала, и потому на многие его поступки следует смотреть сквозь пальцы. Ему пошел пятьдесят третий год — старость и смерть на носу, потому и не удивительно, что личанка показалась ему луной на канате, месяцем среди еловых ветвей. Он, Петр, надеется, что Павел будет избегать ссоры с Трифуном.

Павел, которому Петр давно уже надоел, сунул ему в руки тряпку и масленку и попросил почистить саблю.

Молодой, самодовольный красавец без слова послушал Павла, что было лучшим подтверждением жизненности установленного еще Вуком беспрекословного повиновения старшим.

Он добавил только, что встречался уже с Трифуном в штаб-квартире.

Одеваясь, Павел, холодно глядя на Петра, заметил, что чувствует себя старше Трифуна, хотя он и моложе его на тринадцать лет. Они с Трифуном могут спокойно пройти мимо друг друга и не оглянуться, будто никогда не проливали вместе слез по родителям. Он поздоровается с Трифуном, как это было в вюртембергской казарме, в Белграде.

Было и быльем поросло.

В то утро бригадир Виткович, их родич в Киеве, прислал им из гренадерского полка парикмахера.

Петр отошел в темный угол комнаты, чтобы там чистить Павлову саблю, а парикмахер, расположившийся тем временем посреди комнаты, принялся расставлять свои тазы. Потом он усадил Павла, словно на престол, на треногий стул.

В ожидании своей очереди присел и Юрат.

Парикмахер работал спокойно, но быстро.

Запрокинув подбородок Павла, будто для того, чтобы тот поглядел на проплывавшее в небе облачко, парикмахер, то и дело подтягивая свои штаны, щелкал ножницами и закладывал гребешок за ухо.

Павел развалился на стуле, закрыл глаза, покорно отдавшись в руки парикмахера, ни дать ни взять будто причесывают покойника. Он был потрясен сообщением Агагиянияна.

И все время спрашивал себя, что могло случиться в Вене, почему Божич выгнал жену?

Он весь содрогался, представляя себе, как эту страстную красавицу муж бил ногой, точно потаскуху в извозчичьем трактире. И хотя после отъезда из Вены он думал о Евдокии не часто, при одной мысли о том, что эту женщину били и выбросили на улицу, на глазах у Павла выступили жгучие слезы.

С того дня, как он получил это письмо, ему все реже снилась покойная жена и все чаще — Евдокия. Жена появлялась на миг, точно бледный призрак в прозрачном платье, где-то в темноте на заднем плане, а красивая и страстная госпожа Божич, обнаженная, лежала в его объятиях.

И хотя обе они во сне походили друг на друга, Павел понимал, что одна воплощает в его жизни ангела, а другая — дьявола. Одна была сущая невинность и стыдливость, другая — похоть.

Так, по крайней мере, ему казалось.

Тело жены, воскресавшей во сне, было милым, прохладным, приятным, убаюкивающим, как тенистый сад, как пена бьющего вверх фонтана. Тело Евдокии, крепкое как у юноши, было полно дикого, мрачного пыла и звериной силы. И хотя фигуры их были схожи, они приходили к нему по-разному. Глаза жены были грустными и мутными, а полные страсти глаза Евдокии смотрели неподвижно, словно хотели убить его взглядом. Глаза жены вспыхивали только в его объятиях, а у Евдокии они похотливо горели днем и ночью, длинные ресницы напоминали черных бабочек, которые то раскрывают, то складывают крылья. В объятиях Павла Евдокия обычно хотела заглянуть ему в глаза и открывала их пальцами, если он закрывал их. Дрожа от наслаждения, она в то же время свои глаза от него прятала. И только громко и бесстыдно выкрикивала его имя.

Измученный этими воспоминаниями, Павел в самом деле задремал и уронил голову на грудь.

И если бы парикмахер случайно в эту минуту не опустил руку с бритвой, он невольно его зарезал бы.

— Я вовсе не желаю, чтобы меня повесили за убийство! — отчаянно крикнул он и показал на свою дрожащую руку. — Беда да и только!

Кое-как расчесав Павлу косицу и привязав ленты, он заявил, что продолжит работу только в том случае, если Юрат согласится выйти во двор. В комнате слишком душно и жарко.

Заснет, чего доброго, на бритве.

Павел извинялся, а Петр хохотал.

— Утомила тебя, наверно, та самая, что раздувает из-под пепла огонь, — сказал он. — Надо тебе, апостол, жениться, а не жить как пес. Вдовец бежит за каждой юбкой, сучка хвостом вильнет — и он тут как тут. Вот так-то!

Петр Исакович хотел показать Павлу, что и он умеет поучать. Прежде уже сказав брату, что видел в штаб-квартире Трифуна, он, когда парикмахер вышел, начал передавать свой разговор с ним. Он, Петр, попросил его, пусть, мол, признается теперь, когда Махала уже за горами и все позади, зачем он привел в дом ту женщину? Трифун и сейчас по-прежнему твердит, что не он привел эту женщину, а сам бог!

— Трифун уже спокойно вспоминает происшедшее.

Увидев, что Павел молча его слушает, собираясь на аудиенцию, Петр, вероятно чтобы привести его в хорошее настроение, принялся рассказывать, что, по словам Трифуна, они хорошо сделали, переселившись в Россию. В Темишваре уже потеряли всякую надежду перестроить Банат по плану графа Мерси. Когда Трифун уезжал, все оставалось по старинке, а беспорядки в сербских селах не уменьшаются, а увеличиваются. Он слыхал, будто произошли столкновения в Араде, в Сомборе, в Земуне, знает также, что были кровавые стычки в Карловацком округе.