Переселение. Том 2
Шрифт:
Словно все носили на лицах маски!
Она не захотела ехать с ним в Россию, потому что, очевидно, боялась остаться на улице. И вот просвещенный, сверкающий серебром майор бьет ее ногой. В живот! Как лошадь!
К тому времени, когда сани из штаб-квартиры бригадира Витковича прибыли за Исаковичами, Павел, раздумывая о г-же Божич, расстроился не на шутку. Он зашел на минуту взглянуть на Анну. Она спала. На ее лице, точно роса, поблескивали капельки пота. Спал и ребеночек.
Когда Исаковичи садились в сани, проглянуло солнце. Небо очистилось от туч, снег таял, было тепло.
Павел заметил, что Юрат вышел из дому, не зайдя даже поглядеть еще раз на жену и поцеловать новорожденную дочурку.
Он упрекнул его.
Юрат ничего не ответил.
Петр крикнул:
— Придется тебе, толстый, ставить угощение! Никогда в жизни не видел ребенка краше. Кажись, ты, хвала богу, красавицу сделал!
Но Юрат вполголоса зло и грубо бросил:
— Чего болтаешь, чего я там сделал? Ребенка? Говоря по чистой совести, сделай я теленка, тогда было бы чему дивиться. А ребенка? Сколько их рождается? Как звезд на небе! Нашел чем гордиться!
Вот так, в воскресенье, на второй неделе великого поста 1753 года Исаковичи отправились на аудиенцию к генералу Костюрину.
Позже, когда братья Павла — Юрат, Петр и Трифун Исаковичи — рассказывали о том, как их принял в Киеве генерал Костюрин и как их поселили в Новой Сербии, рассказывали они всегда по-разному, и рассказы их были сумбурными и бессвязными.
Впрочем, и Павел описывал это не лучше.
Штаб-квартира бригадира Витковича, по их словам, находилась на горе, над Подолом, между бастионами и развалинами, рядом с так называемыми Золотыми воротами, совсем как в Варадине. Павел говорил, что ему показалось, будто он идет к Энгельсгофену.
В штаб-квартиру проходили между двумя башнями, не старинными, а вновь построенными. С их островерхих голубых крыш капал тающий на солнце снег.
У ворот стояли двое часовых в потрепанном обмундировании. Возле караульного помещения Исаковичей попросили сойти с саней и повели через мощеный двор в штаб. Во дворе никого не было, роты Витковича с утра пошли в церковь. У Исаковичей, по обычаю сирмийских гусар, сабли волочились по мостовой, и их бряцание, такое родное, их развеселило.
Штаб-квартира у Витковича была хорошая.
Генералы Хорват, Шевич и Прерадович ссорились, писали друг на друга доносы, доказывали, кто в Австрии был старше по чину и кто больше привел солдат. Виткович в этих дрязгах не участвовал. И не было нужды. Он приехал раньше и завоевал уже себе в Киеве известное положение.
В коридорах штаба Исаковичам пришлось подождать, вместе с ними ждали еще немало офицеров-переселенцев, которых Костюрин также пожелал видеть.
В киевских штабах, занимавшихся переселенцами, в те годы ликвидировали старую ратную силу и создавали новую. Ликвидировали сербскую милицию, воевавшую вместе с Австрией против турок под лозунгом: «За Христа и христианство!» Новая же создавалась по типу армии, какую некогда создавал Петр Великий.
Первой австрийские цесари посылали благодарственные грамоты, потому что она помогала генералу Пикколомини прорваться в Турцию до Скопле {33} . Другую начали формировать несколько дней назад на основе бывшей петровской армии, и по образцу собственных «янычар» — гвардейских полков в Санкт-Петербурге — готовить к войне в Европе. Эта армия спустя семь лет войдет в Берлин и вырастет до трехсот тысяч человек. Для того времени это была величайшая армия, которая могла завоевать всю Европу.
33
…она помогала генералу Пикколомини прорваться в Турцию до Скопле. — Во время австро-турецкой войны 1683—1699 г. австрийские войска под командованием генерала Энея Сильвия Пикколомини совершили самый глубокий рейд на юг во всей истории австро-турецких войн. После взятия Ниша австрийские войска и сербские добровольцы дошли до Скопле. Однако вскоре Пикколомини заразился чумой и умер в Призрене 9 сентября 1689 г. Смерть полководца и начавшиеся вскоре поражения заставили австрийские войска отступить.
Войска, из которых ушли Исаковичи и многие другие, просились в Россию с давних пор. Еще в 1710 году Иван Текелия, Хаджи Рашкович и Вулин из Потисья предлагали Петру десять тысяч сербов {34} . Даже спустя шестьдесят лет после того, как этот несчастный народ начал уходить с Балкан, воины не желали превращаться в крестьян и сдавать оружие.
Чуруг ответил Вене так:
«Все мы, как один, раз и навсегда, требуем, чтоб нас оставили солдатами во имя нашей чести; у нас нет ни малейшего желания бросать ружья и, взявшись за орало, превращаться в крестьян. Это вовсе не значит, что мы — разбойники, гуляки, бездельники, что не любим трудиться на земле. Но мы хорошо понимаем, что великая перемена наступит для нашего народа, если мы останемся без оружия…»
34
Еще в 1710 году Иван Текелия, Хаджи Рашкович и Вулин из Потисья предлагали Петру десять тысяч сербов. — Когда в 1710 г. стало известно, что Россия готовится к войне с Турцией, у сербов Военной границы пробудились надежды на освобождение Сербии при поддержке России. Начальники Поморишской и Потисской границы Иван Текелия и Вулин Илич направили в Москву к Петру I капитана Богдана Поповича с просьбой «подумать и об их сербской земле» и изъявлением готовности «поспешить на службу к своему православному царю». В 1712 г. Иван Текелия, Вулин Илич и начальник сербской милиции Моисей Рашкович (известный в народе как Хаджи-Моя) предложили Петру, что они во главе десяти тысяч сербов направятся на соединение с русскими войсками. Хотя до войны тогда дело не дошло, Петр прислал сербским офицерам свой портрет в дорогой раме.
Писали Леопольду I:
«Нам не ведомо, в чем мы провинились, чем вызвана эта реформа…»
Они не хотели отдавать крепости, бастионы и шанцы и грозили переселением в Россию уже десять лет назад, когда их начали гнать не только из крепостей в Чонграде, Араде, Чанаде и Заранде, но и выселять из укрепленных городов Поморишья, Потисья и Бачки.
Чего им было бояться в Европе?
В просвещенном государстве, где был суд и судьи?
Но они кричали: «Судьи — наши гонители! Белое называют черным! Мало того что нам отказывают, они скоро нас в жупаниях запирать и бить будут!»
«Как только кончается война, землю — и войсковую — возвращай!»
«Заключен мир — оружие, добытое на войне, отдавай!»
«Добро свое в уплату налогов продай!»
«А на продажу дается шесть недель!»
Почему они кричали? — Отвечают: «Нет сил зло терпеть!»
Что было причиной переселения стольких бедняков? — «Беда нестерпимая!»
В Киеве, где принимали поселенцев, в те годы ощущалось сильное веяние проводимых в России реформ.
Петр Великий послал на смерть родного сына, только чтобы не сел на престол человек, который захочет изменить все им созданное. Одним из последних его изречений перед смертью было: «К чему законы? Их писать напрасно, если никто их не выполняет!»
Его престол унаследовали женщины! У каждой была своя партия.
А меняли их и сажали на престол гвардейские офицеры.
Министры же, сказывают, только и занимались тем, что оглядывались по сторонам, где бы что украсть.
И, как бывает в подобных обстоятельствах, среди охватившего всех безумия и отчаяния, летели головы тех, кто стоял выше всех, как высокие деревья, возвышавшиеся над лесом. В армии это были немцы: Миних, мечтавший завоевать Константинополь; Остерман, мечтавший создать в России флот, который мог бы победить флот шведов, — обоих постигла мучительная смерть в сибирской темнице.
Остался лишь шотландец Ласси {35} .
Однако один из этих иностранцев герцог курляндский Бирон {36} почувствовал, что язва России — ее дворянские полки: Преображенский, Семеновский, Измайловский. Бирон назвал их янычарами. Солдаты и офицеры этих полков должны стать такими же, как и все прочие, и тогда Россия будет непобедима!
Костюрин, генерал-губернатор Киева, был единственным в его фракции русским. Русским медведем.
Исаковичи вскоре испытали это на собственной шкуре.
35
Остался лишь шотландец Ласси. — Петр Петрович Ласси (1678—1751) — генерал-фельдмаршал, уроженец Ирландии. На русскую службу перешел в 1700 г. Участвовал во многих войнах. Показал себя хорошим организатором, в политических интригах участия не принимал.
36
…один из этих иностранцев герцог курляндский Бирон… — Бирон Эрнст Иоганн (1690—1772), временщик императрицы Анны Иоанновны, выходец из семьи мелкого курляндского дворянина, в 1737 г. при поддержке Анны Иоанновны стал герцогом Курляндии.