Чтение онлайн

Павел думал и о том, что в дороге он отяжелел.

Что на нем не легкие гусарские сапоги, а высокие немецкие ботфорты. Он вдыхал запах песка и лошади, вспоминал, как она фыркнула, когда он к ней подошел, как они посмотрели друг другу прямо в глаза, и улыбнулся.

Он собственноручно вытер вспотевшее животное, а удила надевал с удивительной нежностью, будто ласкал лицо любимой женщины.

Лиса пошла под ним спокойно, весело, словно играя. А он гладил ее и приговаривал:

— Лиса, Лиса!

Подбирая поводья, Павел посмотрел на офицеров в амфитеатре, на постаревшего Витковича, на Костюрина, который ему что-то кричал, на трех своих братьев, которые замешались в толпе, словно хотели спрятаться.

Кобыла спокойно перешла в галоп.

Было уже поздно раздумывать о том, что произошло у него в Вене с Евдокией и что его ждет в Киеве. Это была не та Россия, которую он надеялся увидеть, это был огромный Гарсули, который оборачивался то Шевичем, то Костюриным, то Трифуном, неизменным оставался лишь его страшный и мрачный взгляд.

Вдруг ему вспомнилось, как подыхал вороной жеребец Юпитер.

Павел снова перешел на шаг и нежно стал приговаривать кобыле на родном языке, как приговаривал во сне покойной Катинке.

Кобыла слушала, пряла ушами и, казалось, все понимала.

Потом он погнал ее на первый круг.

Лиса помчалась, как вихрь, весело, совсем по-другому, чем прежде, когда он на нее смотрел, и Павел ощутил в ее мягком покачивании желание нести человека и слушаться его. На каждое его едва уловимое сжатие колен она отвечала охотно, быстро, как женщина на поцелуй.

Он понял, что у Лисы, если она захочет, еще есть силы и молодой задор, достаточные, чтобы перескочить стену.

— Лиса! — крикнул он громко.

Кобыла ритмично покачивалась под ним.

Когда он поворачивал ее по кругу, она инстинктивно склонялась к его руке, направо, налево, нагибая свою красивую голову то в одну, то в другую сторону.

Казалось, они танцуют полонез.

И тогда Павел повел ее в легком галопе на первое препятствие.

Лиса пошла радостно, и Павел почувствовал, как она мчится, отбрасывая от себя землю.

— Лиса, Лиса! — звучало в манеже.

В этом человеческом голосе со свистящим акцентом было нечто напоминающее крик.

Человек коснулся ее паха.

Она, словно возрожденная, взяла первый, второй, третий барьеры.

Радостно, будто поднимала в воздух только копыта.

А когда пошла на четвертый — довольно высокую живую изгородь и ров с водой, — зрители заметили, что кобыла переменила свой норов, и захлопали наезднику.

Главным образом — наезднику.

Исакович на этой высокой лошади необычной масти выглядел великолепно.

Кобыла, будто услышав рукоплескания, весело фыркая, перешла в карьер.

Павел почувствовал, что на пятый барьер она несет его по собственной воле.

Перед ним были три бревна, сквозь которые поблескивала вода в глубоком рве.

Времени думать не было.

Лиса перелетела через барьер сильно и безупречно.

Наезднику оставалось только, когда она подкинула задние ноги слишком высоко, отклониться назад.

Довольные зрители захлопали в ладоши.

Лошадь помчалась дальше. Исакович увидел шестое препятствие — высокую стену, которую преодолеть, казалось, было невозможно. Стена приближалась с невероятной быстротой.

Кобыла неслась прямо на нее, словно вот-вот об нее ударится.

На ипподроме стоял сплошной гул.

У Павла было такое чувство, что кобыла рвется у него из рук, и он почти беспомощно прижался к холке. Его голова сама собой склонилась вправо и припала к шее лошади. Они точно слились в одно целое.

В решающее мгновение он подал ей знак, и Лиса взвилась, словно подхваченная ветром птица. Подскакав в сумасшедшем карьере к стене, Лиса красиво и высоко взлетела — барьер был взят.

Все рукоплескали.

Прежде чем Павел успел опомниться и о чем-либо подумать, кобыла устремилась к седьмому препятствию под названием «Могила». Это была еще более высокая стена, стоявшая во рве, который был заполнен водою, выше человеческого роста. Лиса мчалась с такой стремительностью, что, даже если бы он захотел, он не смог бы остановить ее.

Слышно было лишь, как Павел крикнул:

— Лиса!

Офицеры видели, как, словно подхваченная волной, лошадь подняла передние ноги, подобрала их в воздухе и, перелетев через ров, опустилась на землю. Прыжок был таким невероятным, что какое-то мгновение казалось: всадник и лошадь упадут головой вперед. Но кобыла мягко приземлилась, яростно вскинув голову, словно хотела разорвать узду и сбросить с себя и седло и всадника.

Ипподром захлестнула буря криков и рукоплесканий. Павел с трудом сдержал скачущую Лису, которая перестала трясти и махать головой только после того, как он прижался к ее гриве и, что-то нашептывая, стал гладить ей шею.

Ликуя от радости, он еще раз проехал мягким галопом круг и остановился перед ложей; навстречу ему вышел Костюрин.

Шевич подбежал к Павлу, словно хотел помочь ему сойти с лошади. Павел вполголоса по-сербски нехорошо обругал его.

Кобыла наконец остановилась. Разгоряченная, вся в пене.

Павел соскользнул на землю и принялся вытирать ее и гладить. Лошадь дрожала.

Когда подошел конюх, чтобы ее увести, Лиса повернула голову и посмотрела на своего наездника большими черными глазами.

Словно жалела, что они расстаются.

Конюхи кричали капитану, что Лиса принадлежит Бибикову и что его превосходительство будет в восторге, когда услышит о том, что произошло.

Павел направился сквозь толпу окруживших его офицеров к Костюрину. Ему казалось, что он идет с таким чувством, с каким ему уже никогда больше не придется ходить — так в свое время он проходил сквозь шеренги сирмийских гусар, будто его вела вперед колдовская сила.

В канун Крестопоклонной недели упомянутого года, в субботу, в день сорока двух мучеников в Аморее, для Исаковичей и их соратников-переселенцев был назначен в Киеве смотр, который в Австрии назывался Fassung [32] , связанный с выдачей провианта, порционных денег, оружия, русской формы и вручением русских полковых знамен.

Перед бараками штаб-квартиры Витковича состоялось большое торжество. Костюрин лично делал смотр сербам, теперь уже распределенным по полкам Шевича и Прерадовича.