Чтение онлайн

Костюрин увидел впереди Павла, он скакал на вороном жеребце, его сабля сверкала, за ним летел шальной табун лошадей, люди, завывая и размахивая саблями, кричали:

— Ура! Ура!

Казалось, земля дрожит под копытами бешеных коней.

И эта страшная лава неслась прямо на него, к помосту, как ураган, как паводок, который сметет на своем пути все — и его, и стоявших перед трибуной офицеров. Кто задержит эту сумасшедшую орду всадников с саблями наголо?

Костюрин опустил бинокль и схватился руками за ограду помоста. Рот у него приоткрылся, но он не вымолвил ни слова. Вытаращив глаза, он смотрел на конницу, которая мчалась на него. И вспоминал свою молодость. Да, это была его молодость! Его сабля. Его атака из времен последних турецкой и прусской войн. Это была русская конница.

Сирмийский гусар Павел Исакович еще раз воскресил его прошлое!

Неистовая лавина людей и лошадей была уже в нескольких десятках шагов от помоста. Среди стоявших впереди офицеров началось движение. Казалось, Исакович сметет и помост и офицеров. И все кончится страшнейшей свалкой покалеченных людей и лошадей, сломанных столбов и досок.

Отступать было стыдно, и все-таки в последнюю секунду стоявшие впереди офицеры, смеясь, начали уходить и даже взбираться на помост к Костюрину.

Никто не мог себе представить, что эта кавалерийская лавина способна остановиться в двадцати шагах от помоста.

Но она остановилась, остановилась совсем близко к Костюрину.

Вороной жеребец под рев команды Исаковича взвился на дыбы и остановился в нескольких шагах от помоста. За ним, поднимаясь на дыбы, встали, храпя и дымясь, следовавшие за Павлом кони, несшие всадников с саблями над головами.

Все кончилось благополучно под общий смех, под возгласы и тупые удары копыт, из-под которых высоко вверх взлетали комья земли пополам со снегом.

Среди общего веселья послышался голос Костюрина:

— Господа, сейчас вы видели перед собой безумца, который командует однако отлично и заслуживает повышения в чине. Мне очень приятно, что прибывший к нам офицер доказал: кавалерию еще рано сбрасывать со счетов. Русская конница еще покажет себя на полях сражений.

Исакович прошел через толпу офицеров, которые, смеясь, хлопали его по плечам и спине, и предстал перед Костюриным.

Генерал обернулся к Витковичу, похвалил Павла и уже громко добавил, что Хорват, Шевич и Прерадович предлагают сформировать из переселенцев четыре полка: два пехотных и два кавалерийских, но он, Костюрин, всех сербов посадил бы на лошадей!

И генерал, точно машина, тут же принялся закидывать Павла вопросами, хотя тот еще не успел отдышаться и был явно этим раздосадован.

— Скакать, конечно, хорошо, а что если бы вместо помоста тут стояли две шеренги пехоты и они открыли бы огонь? Какова была бы команда? В атаку?

Исакович, уходя от прямого ответа, сказал, что в кавалерийской атаке, как его учили, главное — внезапность, поэтому он и посчитал нужным выскочить из-за пригорка: стоящей в две шеренги пехоте требуется две-три минуты, чтобы зарядить ружья для первого залпа, и она наверняка бы такой атаки не выдержала.

И потом кавалерия обычно завершает сражение.

— Так, так, — согласился Костюрин, — но что бы вы, капитан, сделали, если бы пехота появилась внезапно и с фланга?

Павел заметил, что кавалерию используют в открытом поле и, случись такое, он увидел бы эту пехоту с фланга до начала атаки и у него было бы время принять решение.

— Так, так, ну а если бы ваш эскадрон внезапно обстреляли с тыла?

Исакович не ответил.

Костюрин улыбнулся и сказал:

— Команда все равно была бы одна: «В атаку!» А что бы вы приказали, капитан, если бы, кроме пехоты со лба, флангов и тыла, стоявшие перед вами пехотинцы пропустили артиллерию и она открыла огонь? Какова бы была команда?

И вдруг этот человек с обветренным и покрытым морщинами от морозов, солнца и битв лицом чем-то напомнил Исаковичу Вишневского, который грозился стать перед ним как Карпаты. Все это глупая игра судьбы, поставившая его перед новым Гарсули.

От своей беды никуда не уйдешь.

Павел думал, что Россия с ним будет говорить иначе.

Однако Костюрин был в хорошем расположении духа и повторил свой вопрос.

— Я бы отдал команду: «На молитву!» — брякнул Павел.

Тут же наступила тишина, слышалось только хихиканье молодого прапорщика Киевского гренадерского полка.

Костюрин открыл рот и, вытаращив глаза, сверлил ими Павла. Казалось, он не знал, что думать. Что стоит за словами капитана — бессилие, глупость или шутка? Шутка на его счет? Он осмелился шутить над вопросом генерала Костюрина?

Однако серб стоял перед ним «вольно», по-гусарски закинув одну ногу за другую. В глазах Павла, так по крайней мере показалось Костюрину, светилась отчаянная тоска и, пожалуй, ненависть.

Костюрин не знал, что эти простые люди, офицеры сербской милиции, весьма чувствительны и в них нет страха перед сильными мира сего. Что они могут в гневе, отчаянии или просто от распущенности обругать не только владыку, но и самого митрополита, графа Мамулу или фельдмаршала Валлиса.

В ту минуту Костюрин воспринял слова Павла как личное оскорбление. Придя в ярость, он повернулся к Витковичу и бросил:

— Передайте капитану, что учения в русской армии состоят не только в подаче команд, но и в испытании характера и нрава офицера. Послушания старшему, какие бы ни задавал тот вопросы. Я не приму никаких мер. Не хочу ни наказывать капитана, ни закрывать перед ним двери в Россию на первых же шагах. Я знаю, что он вдовец, что сидел в тюрьме и что оказал услугу Кейзерлингу. Но его карьера — имеющий уши да слышит! — закончится усекновением языка, кнутом и тюрьмой. Сейчас я не стану его наказывать. Пусть идет на все четыре стороны и на глаза мне больше не показывается. Двери моего дома для него закрыты!

В наступившей тишине оцепеневшие офицеры штаба напоминали деревянных солдатиков. Костюрин повернулся к Павлу спиной и сбежал с помоста, словно его ужалила змея. Виткович последовал за ним, размахивая руками, а Шевич услужливо кинулся расчищать генералу дорогу среди огорошенной толпы офицеров и крикнул, чтобы подавали экипаж.

Вместе со всеми ушли Трифун и Юрат.

Возле Павла Исаковича, который все еще стоял на помосте в прежней позе, не осталось никого.

Он слышал только, как звучит русская команда и конница покидает плац, как уходят и гренадеры.

Полдень давно уже миновал, и солнце спускалось к днепровской долине.

Перед пасхой, в день, когда господь наш Иисус Христос вошел в Иерусалим, 28 марта по старому календарю уже упомянутого года, вместо метелей зарядили дожди. В Киеве наступила весна.

Снег растаял, а Днепр в вербную субботу разлился так, что затопил прибрежные улицы на окраине Подола. Примерно в полночь полые воды ворвались в дома, опрокинули кровати и столы, сорвали кое-где двери и унесли кое-какие сараюшки или даже крыши.