Чтение онлайн

Уважаемый сэр,

Ваш необычный случай чрезвычайно заинтересовал меня. В присланном Вами флаконе содержался крепкий раствор хлорала, и количество, проглоченное Вами, должно было бы составить не менее восьмидесяти граммов чистого гидрата. Разумеется, этого хватило, чтобы довести Вас до бесчувствия, постепенно переходящего в полную кому. В полубессознательном состоянии, в которое Вы оказались погружены, неудивительно, что Вы подверглись атаке хаотичных причудливых галлюцинаций, тем более если учесть, что Вы никогда ранее не сталкивались с действием этого наркотика. В записке Вы сообщили, что давно и систематически интересовались литературой о призраках и проявляли болезненный интерес к их классификации и разнообразию форм, которые они принимают при своем появлении. Не стоит также забывать о том, что Вы ожидали встретить нечто в этом роде и Ваша нервная система была чрезвычайно возбуждена и настроена именно на подобное зрелище. Учитывая все эти обстоятельства, могу констатировать, что удивляться пришлось бы, если бы Вы в данной ситуации не испытали нечто подобное, с чем, безусловно, согласится любой нарколог.

Остаюсь, уважаемый сэр, к Вашим услугам. Т. Э. Стюб, доктор медицины. Аргентайну д’Одду, ул. Вязов, Брикстон».

Мэри Шелли

Роджер Додсворт, воскресший англичанин

Помните ли вы, как 4 июля прошлого года в газетах сообщали, что доктор Хотэм из Нортумберленда, возвращаясь пару лет назад из Италии через проход Сен-Готард, откопал из-под лавины некоего джентльмена, замерзшего, казалось бы, насмерть? Употребив все средства, доктор все же сумел вернуть пациента к жизни, и тут выяснилось, что спасенный по фамилии Додсворт был сыном антиквара Додсворта, который скончался во времена Карла I. От роду спасенному было 37 лет, и лавина накрыла его, когда он возвращался из Италии. Это было в 1654 году. Газеты сообщали, что, как только пациент полностью придет в себя, он будет возвращен в Англию – под опекой своего спасителя. С тех пор мы больше не слышали о нем, и все идеи, как бы обратить это чудо на благо общественности, вспыхнувшие в горячих сердцах читателей данной заметки, уже давно угасли, обратившись в ничто. Антикварное сообщество, приготовившееся было к потоку открытий и грантов, уже вовсю обсуждало, за какую сумму можно будет выкупить одежду мистера Додсворта и какими сокровищами могут оказаться набиты его карманы: брошюрами, старинными песенками, какими-нибудь письмами… Стихи, приветствующие Додсворта, а также пародии на него, сатиры и элегии так и остались недописанными. Сам Годвин приостановил работу над «Историей Английской республики», надеясь на новые сенсационные сведения из первых рук. Как жаль, что мир лишился всех этих чудесных плодов ума и таланта лучших людей страны, но втройне жаль, что все блистательные и заманчивые чаяния ученых и романтиков пропали втуне. Хорошие идеи так привлекательны среди банальной рутинной повседневности, но настоящее чудо, воистину произошедшее средь обычного потока вещей, – вот что действительно возбуждает воображение. Еще раз повторяем: очень прискорбно, что мистер Додсворт скрывается от широкой публики, и чрезвычайно обидно, что все те, кто с такой радостью был готов его приветствовать, теперь вынуждены терпеть насмешки и оскорбительные замечания от скептиков и маловеров.

Мы с уверенностью можем сказать, что нет ничего особенно противоестественного в событиях, происшедших с этим молодым гостем из прошлого. Жизнь (и тут я верю, что физиологи меня поддержат) может быть приостановлена на сотню-другую лет так же легко, как и на несколько секунд. В герметичных объятиях холода тело пребывает в полной целости и сохранности. То, что избавлено от внешних раздражителей, находится в статическом покое: ничего от него не убавляется, ничего к нему не прибавляется. Никакого гниения не может произойти. То состояние, каковое мы называем смертью, есть не уничтожение, но непрестанное изменение; земля всего лишь забирает то, что отдала когда-то, и прах возвращается к праху. Но земля не смогла забрать мистера Додсворта, ибо он покоился в ледяной гробнице, ветер не мог унести ни волоса с его головы, а влажные ночи и жаркие утра также не могли пробиться к нему через его алмазную гробницу. История Семерых спящих отроков – истинное чудо, и таковым в ней было то, что все это время они провели во сне, но Додсворт не спал: грудь его не вздымалась, пульс отсутствовал, и Смерть поднесла палец к самым его устам и пресекла его дыхание. Сейчас же мрачная тень отступила от него – и все, он спасен, а тень пребывает в растерянности. Ее «подопечный» сбросил с себя ледяные чары – и остался в точности таким же прекрасным образчиком человеческой породы, каким он лег в свою ледяную усыпальницу 150 лет назад. Ах, как бы хотелось нам узнать, каковы были первые его слова в новом мире, как происходила адаптация к новой жизни! Но коль скоро ни малейших фактов нам не было предоставлено, то оставалось только реконструировать все это на свой страх и риск. Какова была его первая реакция, можно себе вообразить, глядя на то, как приходят в себя жертвы хотя и менее протяженных по времени, но все-таки схожих обстоятельств. Но по мере того, как силы возвращались к нему, становилось все интереснее. Сама его одежда и внешний вид уже вызвали изумление доктора Хотэма: остроконечная бородка, «локоны любви», старинный воротник, который, пока не размягчился, так и топорщился – не то от мороза, не то от крахмала. Платье его напоминало портреты, писанные Ван Дейком, или, чтобы было понятнее, сценический костюм мистера Сапио, когда он играет в Винтеровом «Оракуле»; прибавьте туфли с острыми носами – и станет ясно, что облик его напоминал о старине. Любознательность доктора Хотэма уже пробудилась, а любопытству мистера Додсворта еще предстояло оттаять. Но чтобы выяснить, что более всего привлекло бы к себе внимание Додсворта, следовало поинтересоваться, что, собственно, представлял собой этот джентльмен. Он жил в наиболее интересные времена английской истории и пропал для этого мира, когда Оливер Кромвель пребывал в зените своих амбициозных деяний и в глазах всей Европы республика выглядела столь прочной, что, казалось, будет существовать вечно. Карл I умерщвлен, Карл II влачил горестную жизнь изгнанника, побирушки и жалкого банкрота. Отец мистера Додсворта, антиквар, получал жалование от лорда Фэйрфакса, большого ценителя древностей, а умер старый Додсворт в тот самый год, когда сын его погрузился в долгий, хотя и не вечный сон. Совпадение ли это? Вряд ли мы будем далеки от истины, если предположим, что сын, узнав о смерти отца, возвращался, чтобы вступить в наследство, – ну что же, человек предполагает, а Бог располагает… Где теперь наследие мистера Додсворта-старшего? Где его душеприказчики, коллеги, где те, кто должен был разделить наследство с сыном? Ясно как день, что, поскольку мистер Додсворт-младший так и не вступил в права наследования, исчезнув на долгие 170 лет, его законное имущество перешло в другие руки. Чужие люди пахали его фамильную землю, передавали ее по наследству – и ложились в нее же, так что теперь все, на что он мог бы когда-то рассчитывать, изменилось безвозвратно и его притязания, увы, были бы беспочвенны.

Мистер Додсворт, коль скоро он покинул Англию, не относился к рьяным адептам Кромвеля, однако то, что он перебрался именно в Италию и намеревался вернуться на родину после кончины своего батюшки, также говорит нам, что и к пламенным сторонникам короны его нельзя было бы отнести. Скорее всего, мистер Додсворт относился к тому сорту людей, которые не последовали совету Катона, приведенному в «Фарсалии», а напротив, вызывали острое презрение у Данте: люди этого сорта избегают выбора, покуда могут, и часто оказываются в щекотливом положении между двух стульев, не в силах выбрать, на какой же из них сесть. И все же в столь критический период мистер Додсворт не мог не интересоваться вестями с родины, поскольку его отсутствие могло пагубно отразиться на его собственности; так что можно себе представить, как, почувствовав снова ток крови в жилах и вкусив от плодов земных (на что, признаться, он наверняка и не рассчитывал), он вознес хвалу небесам – и делал это столь долго и тщательно, что даже доктор Хотэм предпочел бы, чтобы молитва эта была покороче. Таким образом, мы рискнем предположить, что первый вопрос Додсворта был таков:

– Имели ли вы какие-нибудь новости из Англии?

– Как же, вчера получил несколько писем, – скорее всего, ответствовал доктор Хотэм.

– Ах, неужели? – наверняка воскликнул мистер Додсворт. – Так поведайте же мне, что нового в нашей несчастной растерзанной стране!

Доктор Хотэм, заподозрив в Додсворте радикала, ответил несколько холодно:

– Право, не вижу, сударь, чем же так истерзана наша страна? Ну, пишут, что рабочие голодают, банки рушатся, акционерные общества… гм… не в лучшем положении… Но на самом деле рост достаточно бурный и, будем честны, никогда еще в Англии дела не шли так хорошо.

Мистер Додсворт, исходя из данного ответа, преисполнился подозрений, что перед ним республиканец, и оттого вопросы его сделались осторожными:

– Как же вам кажется, а наши губернаторы достаточно ли внимания уделяют столь бурному росту?

– Наши губернаторы? – переспросил его спаситель. – Если вы о министерстве, то единственное, что оно проделывает с блеском, – это позорится. – Мы просим прощения у уважаемого доктора Хотэма, что заставили его выступать как истого тори, мы решительно не знаем его действительных политических предпочтений, как и ничего другого, но нам показалось, что так правильнее. – Нам остается лишь желать, чтобы они вели себя потверже, – наш король, храни его Господь…

– Сэр! – возопил мистер Додсворт.

Доктор же продолжал, не замечая крайнего удивления своего подопечного:

– Король наш, храни его Господь, жалует огромные суммы из своих собственных средств, чтобы помочь своим подданным. И примеру его величества последовали все наши толстосумы – и буржуа, и аристократы.

– Король! – воскликнул Додсворт.

– Именно так, сэр, – радушно улыбнулся доктор. – Король, и я рад вам сообщить, что предрассудки касаемо нашего монарха, каковые столь необоснованно питали англичане, теперь рассеяны – и прежних мыслей держатся лишь немногие. – Тут голос доктора стал строже. – И теперь мы чтим в нем таланты, добродетель, отеческую любовь к подданным. Он достойный правитель, сэр.

– Дорогой сэр, сколь отрадны мне ваши слова, – с чувством заметил Додсворт, и тот крохотный росток монархических убеждений, что прозябал в его сердце, внезапно расцвел пышным цветом. – Я, простите, не совсем понял… все меняется так быстро… Так наш Чарльз… Король Карл, скажем уж прямо… Так теперь это убийство… оно теперь так же отвратительно для всех, оно теперь расценивается как злодеяние, не так ли?

Доктор Хотэм проверил пульс пациента, опасаясь, чтобы внезапная смена темы не взволновала его и не вызвала лихорадки. Пульс был ровным. Мистер Додсворт продолжал:

– Этот несчастный мученик, взирающий на нас с небес… надеюсь, душа его удовлетворена молитвами за него и почтением, с каковым относятся ныне к его блаженной памяти? Прав ли я буду, позволив себе предположить, что сострадание к несчастному монарху и любовь к нему – чувство, общее для всех англичан?.. К слову, а кто теперь правит? Его сын?

– Я уверен, сэр, тут какая-то ошибка… Нет никакого сына… Этот род пресекся, и теперь на троне Ганноверская династия. Презренные Стюарты, изгнанники и бродяги, покинули королевство, и финал последнего из претендентов на английский престол со стороны данной фамилии доказал миру, что в сущности приговор был справедлив.

Таков, скорее всего, был первый урок политики, полученный мистером Додсвортом. Вскоре, к вящему удивлению обоих, они взаимно уяснили настоящее положение дел; некоторое время рассудок и сознание мистера Додсворта были в изрядной опасности, ибо столь долгий транс, в котором ему суждено было пробыть, наложил на них свой отпечаток. Преодолевая Сен-Готард, он оплакивал своего родителя, но теперь его потери были неисчислимо бoльшими: все его друзья и знакомцы, каждый голос, который он когда-либо слышал, умолкли навсегда. Даже английский язык, его родной, непоправимо изменился, как он понял из бесед с доктором Хотэмом. Рушились империи, терпели крах религии, да и его собственное наследство (мысль суетная, но жить-то на что-то надо) кануло в небытие. Его образование, весь багаж знаний, вероятно, необратимо устарели. Что ж, с горькой улыбкой подумал бедняга, остается только пойти по стопам своего отца и заделаться антикваром. Все, что он знал, к чему был привержен, к чему привык с детства, – теперь антиквариат. Интересно, куда девалась солидная библиотека его батюшки – 160 томов ин-фолио, отец так гордился ими, относился к ним почти со священным трепетом… где они теперь? Друг его детства, товарищ по играм, приятель времен молодости, прелестная невеста – он вспоминал о них, и слезы, застывшие давным-давно, стекали по его молодым, но уже антикварным щекам.

Ну что ж, не будем избыточно сентиментальными, ведь за все века ни один возлюбленный не оплакивал ни одну прелестную леди спустя столь долгий срок после ее кончины. Сначала он пребывал в уверенности, что нынешние англичане сильно проигрывают его современникам: эти потомки не такие статные, не такие красивые, да и ума у них поменьше. Но постепенно его первое впечатление изменилось. Все его мировоззрение, сложившееся много лет назад, постепенно таяло, уступая место новым веяниям. И вот он уже одевается по-новому – и в общем даже удовлетворен своим нарядом, кроме разве что моды на шейные платки и жесткие шляпы. Он восхищался материалом своих башмаков и чулков, а швейцарские часы привели его в полный восторг, и он постоянно сверялся с ними, будто не веря, что спустя почти два столетия время все так же течет от часа к часу, и сам он, глядя на маленький циферблат, словно бы вот-вот поймет, как так вышло, что ему не 37, а уже почти двести лет и вокруг него премудрый девятнадцатый век. Его любопытство было ненасытно, при чтении мысли его не поспевали за жадным взглядом, и каждый раз он наталкивался на какой-то факт, для нас с вами обыденный и привычный, но для него он был откровением, уводящим в царство грез и мечтаний. Большую часть дня он так и проводил – в странном сомнамбулическом состоянии, порой напевая какие-нибудь старинные роялистские песенки-дразнилки, позорящие круглоголовых и бичующие Кромвеля, и каждый раз спохватывался и испуганно оглядывался – не слышал ли кто такие дерзости? Но единственный свидетель его политических выпадов – друг-доктор, а тому было глубоко безразлично, напевает ли его подопечный пуританский псалом или острый роялистский памфлет.