Чтение онлайн

Он явно успокоился. Речь его уже не была спутанной и невнятной, он отвечал мне охотно. Много ли у него работы? Ну… ответственность на нем и вправду большая, точность и внимательность должны быть отменные, но вот трудиться в общепринятом смысле приходится не слишком много. Подавать разные сигналы, следить за фонарями и время от времени поворачивать железные рычаги и рукоятки – вот и весь труд. Что же до одиночества и долгих часов на посту, о чем, скорее всего, я и хотел спросить, то… ну что ж, жизнь его приняла такой оборот, и он привык к ней. На своем посту он даже умудрился заняться самообразованием, выучил иностранный язык, если, конечно, это можно так назвать – имел самое общее представление о произношении и мог немного читать. Он даже алгеброй тут успел позаниматься и дробями, в том числе десятичными, – а ведь с детства был не в ладах с математикой. Но какой прок ему от этих познаний, когда он вечно торчит между влажных каменных стен, в сырости и духоте? Хотя здесь тоже раз на раз не приходится. Иной раз поездов на его участке меньше, иной раз – больше, ночью и днем движение тоже различается. В ясную погоду он порой улучал минутку, чтобы выбраться из своей сумрачной норы и погулять по солнышку, но поскольку в любой момент ему могли позвонить, то приходилось с удвоенным вниманием прислушиваться, так что насладиться прогулкой сполна было сложновато.

Сигнальщик пригласил меня в свою будку, там горел огонь, на столе лежал журнал, в который следовало записывать все события за время дежурства, а также был телеграф и звонок, о котором и шла речь. Я не хотел показаться грубым и очень надеялся, что мои слова не прозвучали бестактно, но все же не мог не заметить, что он, судя по всему, человек образованный, даже, можно сказать, слишком образованный для такой работы. Он охотно ответил, что и вправду, как он сам слышал, в работных домах, полиции и армии, как и на железной дороге, в основном можно найти людей совсем другого склада. Хотя и трудно было поверить, судя по его теперешней работе, но оказалось, что в юности он изучал натурфилософию, слушал лекции, а потом сбился с пути, дурно распорядился своими талантами и в результате дошел до самого дна, так что ему вряд ли суждено опять выбраться на поверхность. Он не жаловался на судьбу, отнюдь: что ж, сам заварил – сам и расхлебывет, пенять не на кого.

Все это он говорил очень тихим, почти потусторонним голосом, обращаясь не то ко мне, не то к пламени в очаге. Время от времени он называл меня «сэр», особенно когда речь шла о его юности, – и тем самым как будто давал понять, что не рассчитывает ни на какое равенство со мной, оставаясь в том же скромном положении, в каком мы и познакомились. Несколько раз нас прервал звонок телеграфа – сигнальщик должен был прочитать полученное сообщение и отослать ответ. Один раз ему потребовалось выйти махнуть флажком проезжающему поезду и перекинуться с машинистом парой слов. Пока он был занят, я отметил, насколько точно и собранно он действовал, не позволяя себе отвлечься ни на минуту от своих обязанностей, – все наши беседы мгновенно прерывались.

Одним словом, нельзя было найти на эту должность человека исполнительнее и усерднее, если бы не одно но: дважды, пока мы беседовали, он замирал, побледнев, и напряженно смотрел на звонок, который в это время не звонил, да еще порой он вставал, распахивал дверь сторожки (плотно закрытую, чтобы сырой туман не проникал в помещение) и всматривался в красный огонек у зева туннеля. Оба раза он возвращался обратно и усаживался у огня с весьма странным выражением лица – я не мог в точности определить, что выражали его черты.

Собираясь уходить, я заметил, что, кажется, вижу перед собой человека совершенно удовлетворенного.

(Боюсь, эти слова были сказаны скорее для того, чтобы поддержать моего собеседника.)

– Ну да, я был таким до недавнего времени, – ответил он тем же глубоким тихим голосом, каким беседовал со мной у входа в туннель. – Был, но теперь у меня есть определенные сложности… определенные сложности, сэр.

Кажется, это вырвалось у него помимо воли. Но слово было сказано, и я подхватил тему:

– Сложности какого рода, смею спросить?

– Мне трудно объяснить, сэр. Очень, очень трудно говорить об этом. Возможно, в следующий раз, если вы еще заглянете ко мне, я смогу найти слова.

– Хм, тогда я, разумеется, навещу вас как можно скорее. Может быть, завтра?

– Завтра я должен отлучиться с самого раннего утра и вернусь к десяти вечера, сэр.

– В одиннадцать вас устроит?

Он поблагодарил меня и вышел проводить.

– Я посвечу вам, сэр, пока вы не доберетесь до верха, – произнес он тем же странным тоном. – Но у меня будет просьба: не кричите мне, когда выйдете на тропу. И сверху тоже не надо кричать.

От этого его замечания меня опять обдало неким холодком, но я просто пообещал ему не кричать.

– И когда вы придете завтра вечером, тоже не надо меня звать. Кстати, позвольте спросить напоследок. Почему вы сегодня окликнули меня именно таким образом: «Эге-гей, там, внизу!»?

– Да бог его знает, – честно ответил я. – Что-то такое было, помню.

– Нет, сэр. Не «что-то такое». Именно так вы и позвали меня. Я хорошо знаю эту фразу.

– Ну хорошо, именно так и позвал, признаю. Просто вы были внизу, вот я и крикнул, чтобы привлечь ваше внимание.

– И не было никакой другой причины? – уточнил он.

– Да какая еще причина могла быть?

– И у вас не было ощущения, что эту фразу вас… нечто заставило выкрикнуть? Нечто сверхъестественное?

– Нет.

Он пожелал мне спокойной ночи и, высоко подняв фонарь, осветил дорогу. Я шел вдоль железнодорожных путей (испытывая противоречивые чувства по поводу приближающегося поезда), пока не добрался до подъема. Взбираться оказалось легче, чем спускаться, и я добрался до гостиницы совершенно благополучно.

На следующий день часы вдалеке пробили одиннадцать в тот самый миг, когда я спустился к сторожке. Сигнальщик уже ждал меня – с горящим фонарем.

– Я не кричал, видит бог, – улыбнулся я ему. – Теперь вы все расскажете?

– Конечно, сэр.

– Тогда доброй ночи, и вот вам моя рука!

– Доброй ночи, сэр, и вот – моя.

Мы вошли в его сторожку, закрыли дверь и расположились у огня. Он наклонился ко мне.

– Я обдумал все как следует, – сказал он мне тихо, едва слышно, – и вам не придется больше спрашивать, что меня так тревожит. Я просто принял вас вчера за другого. И перепугался.

– Вас встревожила эта ошибка?

– Нет. Меня испугал тот, за кого я вас принял.

– И кто же это?

– Я не знаю.

– Мы что, так похожи?

– Я не знаю. Я никогда не видел его лица. Он прикрывал его левой рукой, а правой махал что есть силы. Таким вот образом.

Сигнальщик принялся отчаянно жестикулировать, размахивая перед моим лицом правой рукой.

– Силы небесные, да объяснитесь же!

– Однажды, а ночь была очень лунная, – начал он, – я сидел в будке и услышал крик. Мне кричали: «Эге-гей, там, внизу!» Я вышел и увидел… его. Он стоял у красного семафора и размахивал рукой – ну вот так, как я только что показал вам. Голос был хриплый, словно бы сорванный. И он кричал: «Берегись! Берегись!» И опять: «Эге-гей, там, внизу! Берегись!» Я поднял фонарь повыше и побежал к туннелю, крича: что произошло, где? Фигура стояла прямо перед туннелем, в самой черноте. Я подошел к нему почти вплотную – и помню, еще удивился, что он так и закрывает глаза рукавом. Но стоило мне попытаться отнять его руку от лица, как он исчез.

– Исчез в туннеле? – уточнил я.

– Нет. Я забежал в туннель – почти на пятьсот ярдов. Остановился, поднял фонарь… туннель и есть: разметка, сырые пятна, потеки по стенам, лужи… Я выскочил оттуда – со всей мочи, уж очень там страшно, поверьте, – осветил все как следует собственным фонариком, вскарабкался по железной лесенке на заграждение, чтобы рассмотреть еще и сверху, потом спустился и опрометью бросился обратно к посту. Я телеграфировал по обоим направлениям: «Был подан сигнал тревоги, все ли в порядке?» Мне отозвались, что все хорошо.