Чтение онлайн

В церкви Святого Варнавы завершилась вечерня. Священники, поклонившись алтарю, проследовали в сакристию. Мальчишки-хористы наперегонки пролетели через алтарную часть и расселись на скамьях. Швейцарский гвардеец в пышном своем мундире прошел по южному проходу, гулко стуча посохом в пол каждый четвертый шаг. За ним следовал монсеньор К., искусный проповедник и просто хороший человек.

Я сидел у самой алтарной преграды и обернулся к западному крылу храма, и не один я. Пока прихожане рассаживались, шум и шорох наполняли пространство церкви; проповедник взошел на кафедру – и орган смолк.

Органист церкви Святого Варнавы вызывал мое искреннее уважение. В науке я чего-то стоил, но в музыке чувствовал себя профаном и все же не мог не оценить холодную и рассчитанную красоту его игры. Кроме того, он, как истинный француз, следовал в своей игре хорошему вкусу – и вкус этот царил безраздельно, гармонично, величаво и сдержанно.

Но сегодня уже с первого взятого им аккорда я почувствовал: что-то изменилось.

Непоправимо изменилось. Обычно во время вечерни орган поддерживал чудесный хор, но нынче с западной галереи, где и высились трубы органа, тяжелая, кощунственная рука время от времени ударяла по клавишам низкого регистра, перебивая и сминая невинные, светлые голоса. Это нельзя было назвать обычным случайным диссонансом – и музыкант, очевидно, хорошо знал свое дело. Раз, и еще раз, и снова – и вот я поневоле вспомнил, как читал в книгах по архитектуре об обычае освящать хоры сразу же после того, как их выстроят, но неф, который мог быть закончен и полвека спустя, часто так и оставался неосвященным; я рассеянно гадал, не случилось ли что-то подобное и с церковью Св. Варнавы, а раз так, то не могла ли какая-нибудь сущность – из тех, которым нечего делать в святом месте, – проникнуть в храм и самовольно захватить западную галерею. И о таких случаях мне тоже приходилось читать, но уж, конечно, не в книгах по архитектуре.

И все же этой церкви было не больше ста лет – и меня позабавила нелепая связь суеверий Средневековья с изящным образчиком рококо. Вечерня кончилась, и адорацию должны были сопровождать глубокие органные аккорды – до тех пор, пока монсеньор К. не утешит нас проповедью. А вместо этого диссонансы и сумятица наполнили церковь, как будто бы с уходом священства рухнули последние приличия.

Я принадлежу к тому поколению, для которого музыка есть музыка, она должна быть мелодичной и гармоничной, а вовсе не выражать тонкие психологические движения автора, но я чувствовал, что в той кромешной сумятице звуков, изливавшихся из несчастного органа, скрывалась какая-то травля. Педали с шумом гнали кого-то по всем регистрам, а басы одобрительно ревели. Бедный загнанный, кем бы он ни был, – надежды спастись у него нет.

Мое раздражение переросло в гнев. Да что ж это такое, как можно так юродствовать во время богослужения? Я огляделся было, но ни один из моих соседей вовсе не разделял моих чувств. Коленопреклоненные монахини, что стояли лицом к алтарю, все так же погружались в благочестивые мысли и даже невинной бровью не повели под белизной своих уборов. Хорошо одетая дама рядом со мной чинно ожидала проповеди монсеньора К. Она была так спокойна, как будто органист играл Ave Maria.

И вот проповедник осенил себя крестным знамением и попросил тишины. Я с радостью обернулся к нему. Пока что мне не удалось обрести душевный покой, ради которого и пришел в церковь Св. Варнавы. Я был истерзан тремя последними ночами, измучен телом и душой, и душа страдала больше; итак, разбитое усталостью тело и онемевший, но остро чувствующий разум – вот что принес я в любимую свою церковь, чтобы получить утешение и исцеление. Ибо я прочел «Короля в желтом».

«Восходит солнце, они собираются и ложатся в свои логовища», – спокойно проговорил монсеньор К., обведя глазами паству. Сам не знаю, отчего я посмотрел вглубь храма. Органист покинул свои трубы и, пройдя по галерее, нырнул в какую-то дверцу, ведущую прямо на улицу. Он был строен, и лицо его было настолько же белым, насколько черным – пальто. «Да уж, проваливай, – подумал я. – Надеюсь, твой помощник справится лучше тебя и избавит нас от твоей нездоровой какофонии».

С чувством облегчения – ибо глубокое спокойствие опустилось на меня – я повернулся к кафедре и уселся поудобнее, глядя на приятное лицо проповедника. Вот оно – умиротворение, которого так жаждала моя душа.

– Дети мои! – произнес проповедник. – Есть одна истина, которую душа не в силах принять и осознать, и истина эта такова: «Не бойтесь!» Ничто не может причинить ей вред, но она, бедняжка, не в силах уверовать в это.

«Однако, – подумал я. – Для католического священника очень смелый взгляд. Интересно, как эта идея сочетается с учением святых отцов?»

– Что может причинить вред душе? – продолжал он мягко, но решительно. – Ничто, ибо…

О чем шла речь дальше, я не дослушал, потому что больше не смотрел на монсеньора К.: все мое внимание вновь было приковано к тому, что происходило в дальнем конце церкви. По той же галерее тем же манером шел абсолютный двойник органиста. Но он же не мог успеть вернуться! И даже если бы мог, я непременно заметил бы его. Холод пробежал по моей спине, сердце оборвалось – хотя, казалось бы, что мне за дело до чьих-то прогулок? И все же я не мог оторвать взгляда от этой черной фигуры и бледного лица.

Оказавшись напротив меня, он внезапно поднял голову и метнул в меня через все пространство храма взгляд, полный непонятной смертельной ненависти. Никогда я не видел такого выражения на лице человеческом и, видит Бог, не желал бы его увидеть еще раз. Потом он скрылся за дверью – той же самой, которую закрыл за собой меньше минуты назад.

Я попытался собраться с мыслями. Чувствовал я себя как малое дитя, которое внезапно испытало боль настолько огромную, что на краткий миг не может ни вздохнуть, ни зарыдать.

Как же больно, оказывается, стать объектом такой дикой ненависти, притом от совершенно постороннего человека! За что он так возненавидел меня? Мы же никогда не встречались! Эта острая и неожиданная боль поглотила все мое существо – даже страха я почти не ощущал, только горькую обиду, но миг спустя разум все же вернулся ко мне из-под шквала эмоций – и я вдруг понял, что кое-что в этом странном происшествии никак не сочетается друг с другом.

Я уже говорил: храм Св. Варнавы был построен относительно недавно. Церковь эта небольшая, светлая – всю ее можно окинуть одним взглядом. Органная галерея пронизана солнцем, бьющим из длинных прозрачных окон, не затемненных витражами.

Кафедра располагалась в центре, поэтому, если я смотрел на нее, то неминуемо видел и все, что происходит в западном конце галереи. Органист вполне мог уйти, вернуться и уйти опять, просто я неправильно рассчитал время между его первым и вторым появлением. Ничто не мешало ему вернуться через одну из боковых дверей. Что же касается этого взгляда, полного ненависти, то все просто: мне померещилось. Померещилось – и я просто мнительный неврастеник.

Я осмотрелся. Да уж, подходящее место для готических ужасов! Ясное и умное лицо монсеньора К., его обычный здравый смысл, точные и изящные жесты – нельзя себе представить что-то менее подходящее к зловещей мистике. Я едва не расхохотался, переведя взгляд чуть выше. Кафедру, где стоял проповедник, украшал резной деревянный балдахин, выглядевший словно персидская скатерть с бахромой, развевающаяся на ветру. Краешек его поддерживала летучая дама с трубой – и если какому-нибудь василиску вздумается свить гнездо на чердаке над органом, она так фукнет на тварь, что выдует ее из церкви и из бытия. Я не смог удержаться от улыбки, живо представив себе потешную эту картинку, и продолжил в том же духе, хихикая над всем и вся – от старой гарпии перед входом в храм, которая стрясла с меня 10 су за право войти (и уж эта персона куда больше походила на зловредного василиска, чем мой худосочный органист с анемичным лицом), и (о горе мне!) даже до доброго монсеньора К., ибо все мое благочестие куда-то испарилось.

Что же до проповеди, я ее уже не слушал, в ушах у меня звенел неотвязный стишок, от которого в голову лезли самые дикие и непочтительные мысли:

…И набожность в нем не погасла:

Последние великопостные мессы

Служил он елейнее масла…

В общем, оставаться в церкви не было смысла, надо было как-то прервать эту кощунственную волну. Это было довольно невежливо, но я все же поднялся и вышел посередине проповеди. Когда я сбегал по ступеням, весеннее солнце заливало улицу Сент-Оноре. На углу стояла тележка, полная желтых нарциссов, бледных фиалок с Ривьеры, лиловых русских фиалок и белоснежных римских гиацинтов, а над ними золотым облаком пушилась мимоза. Улицы были полны отдыхающей воскресной публики. Я взмахнул тросточкой и присоединился к общей радости. И тут кто-то обогнал меня и зашагал впереди. Он не обернулся ко мне, но весь его силуэт дышал той же злобой, что была в его глазах. Я наблюдал за ним, пока мог его видеть. Гибкая его спина источала ярость – казалось, каждый его шаг впечатывал в мостовую некое послание, сулящее мне погибель. Я еле полз, ноги мои вдруг стали ватными. Я словно бы изнутри осознавал свою вину – за давно забытый, изгнанный из памяти грех. Чем дальше, тем отчетливее становилось мне ясно: он в своем праве ненавидеть меня за то, что я сделал в незапамятные времена. Все эти годы чудовищное прошлое спало во мне, но не исчезало – и вот, кажется, настало его время пробудиться и сразить меня. Но я все-таки попытался сбежать – и, спотыкаясь, помчался по площади Риволи, после чего пересек площадь Согласия и устремился к набережной. Воспаленными глазами смотрел я на солнце, играющее в белопенном кружеве фонтана, на воду, стекающую по бронзовым спинам речных богов, на Триумфальную арку, что зыбким аметистовым туманом вставала сквозь серые стволы и голые ветки, едва тронутые зеленью. И тут я увидел, как он идет вдоль по каштановой аллее в парке ла Рен.

Я свернул с набережной и не разбирая дороги бросился в сторону Елисейских Полей, затем свернул к арке. Заходящее солнце отбрасывало золотые лучи на зеленые газоны Ронд-Пуант: залитый светом, он сидел на скамейке, вокруг прогуливались мамаши с детьми – обычный городской житель, наслаждающийся воскресеньем, как я, как все. Я чуть не сказал это вслух – но каждую секунду видел дикую ненависть на его лице. На меня он не смотрел. Я проскользнул мимо него и на свинцовых ногах поковылял по проспекту. Каждая наша встреча означала одно: он все ближе к своей цели, я все ближе к финалу. Но все-таки я пытался спастись.