Чтение онлайн

Вскоре я попал в некое поселение шифонье. Вокруг громоздились расползающиеся на глазах лачуги, какие встретишь разве что на Алленских болотах: грубые домишки с плетеными стенами, обмазанными глиной, а крышей служила наваленная поверх стен засохшая дрянь. Ясно, что никто в здравом уме и твердой памяти не совался в эти места, – впрочем, возможно, что, зарисуй эти трущобы какой-нибудь акварелист, поселочек помоечников оказался бы даже миленьким, но, конечно, для этого пришлось бы немало потрудиться над рисунком. Среди этих лачуг было одно… образование – потому что назвать это домом у меня язык не поворачивается, – и оно было самым странным из всего, что мне довелось повидать в жизни. Огромный старинный шкаф, вероятно, украшавший чей-то будуар во времена Карла VII или Генриха II, был превращен в жилище. Двойные двери были распахнуты, так что внутренние интерьеры были выставлены на всеобщее обозрение. Открытая половина гардероба размером четыре на шесть футов, судя по всему, служила гостиной, и в ней вокруг жаровни сидели, куря трубки, не менее шести ветеранов Первой республики в рваной и изношенной униформе. Все они, очевидно, принадлежали к городскому дну, их мутные глаза и отвисшие челюсти свидетельствовали о пристрастии к абсенту, а в глазах читалось то томное, страдальческое выражение, которое свойственно пьяницам в худшие их минуты, или суровая жесткость, которая маркирует неотвратимое похмелье, следующее за долгой пьянкой. Другая половина гардероба сохранила свой первоначальный вид – с шестью полками, правда урезанными на половину своей глубины, и на каждой из них ютилась постель из тряпья и соломы. Полдюжины мужей, достойных своего обиталища, с любопытством осматривали меня, когда я шел мимо, и, оглянувшись, я увидел, как они сгрудились вместе и шушукались. Скажу сразу, мне это не понравилось, поскольку место было весьма уединенным, а мужчины выглядели очень, просто очень неприятно. Однако я не испугался и последовал далее, углубляясь в свою Сахару. Тропинка виляла и юлила, и, описав несколько полукругов, как будто бы выполняя некое подобие «голландского шага» в мусорном фигурном катании, я запутался настолько, что и компас не мог бы мне помочь.

Пройдя еще немного и обогнув очередную помойную кучу, я увидел старого солдата в поношенной грязной куртке, восседающего на груде соломы.

«Ну привет, – сказал я себе. – Вся армия Первой республики здесь практически в полном составе».

Старик даже не взглянул на меня и продолжал с флегматичным видом смотреть себе под ноги. «Вот к чему приводят войны, – подумалось мне. – Все отпущенное ему любопытство он давно уже растратил».

Однако, обернувшись, я понял, что ошибся: любопытство вовсе не покинуло старого солдата, он не сводил с меня глаз – с крайне странным выражением лица. Я не мог не заметить, что он весьма смахивает на давешних шестерых обитателей шкафа. Когда наши глаза встретились, старик потупился, я пошел дальше – и единственная моя научная гипотеза состояла в том, что все они тут похожи.

Вскоре я столкнулся с еще одним ветераном – и наша встреча прошла по тому же сценарию, что и предыдущая. Он не обращал на меня внимания, пока я проходил мимо.

Начинало смеркаться, и я подумывал, что пора бы завершать прогулку. Но, когда я повернул назад, сразу несколько цепочек следов тянулись в разные стороны, и определить, какая из них моя и где выход, я не сумел. В замешательстве я попытался отыскать хоть кого-нибудь, чтобы спросить дорогу, но не тут-то было. Помойка была пустынна. Делать нечего, я решил поискать хоть кого-нибудь из здешних жителей – главное, чтобы не одного из этих солдат.

Мне повезло, и вскоре я увидел одну-единственную хижину, которую определенно уже встречал, хотя это и нельзя было назвать жилищем – жить в ней было нельзя, просто навес, открытый всем ветрам. Исходя из наиболее распространенных занятий туземцев, я решил, что это некий пункт для сортировки собранной дряни. Под навесом сидела старуха, скрюченная и морщинистая, я подошел к ней и спросил дорогу.

При моем появлении она встала. Разговор завязался немедленно, и мне пришло в голову, что тут, в сердце царства отбросов, я мог из первых рук получить уникальные сведения об истории парижского помоечничества, тем более что собеседница моя явно казалась здешним матриархом. Я немедля изготовился к сбору материала, и старуха одарила меня интереснейшими сведениями – просто бесценными, поскольку она оказалась одной из тех кумушек, которые дневали и ночевали возле гильотины, этих кровавых менад террора. Пока мы беседовали, она вдруг покачала головой: «Да ведь месье, наверное, утомился стоямши» – и обмахнула тряпкой для меня какую-то старую ветхую табуретку, на которую я и опустился. Это не совсем входило в мои планы и слегка обеспокоило меня, но огорчать добрую старушку мне не хотелось, а кроме того, не каждый день удается пообщаться с очевидцем штурма Бастилии, так что разговор продолжался. Пока мы болтали, из-за навеса вышел старик – еще старше и еще сгорбленнее, чем моя собеседница. «Это Пьер, – представила его моя визави, – и, коли месье желает, Пьер ему понарасскажет вдвое, он же всюду побывал – от Бастилии до самого Ватерлоо». Я согласился, мой новый знакомый сел на другую табуретку, и мы погрузились в волны революционных воспоминаний. Хотя старик и был одет как пугало, все же и он был чрезвычайно похож на тех шестерых старых солдат.

Мы сидели в центре этого убогого строения, по правую руку мою был древний Пьер, а по левую – старуха. Вокруг были навалены всякие интересные деревяшки, а также штуки, от которых хотелось бы держаться подальше. В одном углу куча тряпья слегка шевелилась от количества обитающей в ней живности, а в противоположном углу были свалены кости, неописуемо смердевшие. Время от времени, оглядываясь по сторонам, я видел блестящие крысиные глазки – крысы здесь заполонили все. И тряпье, и кости были достаточно отвратительны сами по себе, но еще хуже был старый мясницкий топор с железной рукояткой, прислоненный к стене справа; его лезвие было вымазано засохшей кровью. И все же я не слишком опасался. Воспоминания стариков были столь захватывающими, что я и не заметил, как наступили сумерки и от мусорных куч потянулись длинные темные тени. Через некоторое время я понял, что меня снедает внутреннее беспокойство: невозможно было сказать, по какой причине, но все происходящее мне не нравилось. Тревожность – это что-то из разряда инстинкта, и смысл ее – предупредить нас. Эти наши душевные состояния стоят на страже, служа интеллекту, – и когда они бьют тревогу, мозг наш приступает к действиям, даже если мы еще не успели ничего толком понять.

Именно это сейчас и происходило со мной. Я вдруг впервые подумал о том, где и с кем нахожусь, а потом меня внезапно постигло озарение: да ведь я, кажется, серьезно влип. Благоразумие дало мне добрый совет: сиди как сидел и не дергайся; что ж, я и не дергался, словно бы и не замечая, как четыре глаза хитро поглядывают на меня. Четыре – это в лучшем случае, а вдруг их куда больше? Господи Боже, какая ужасная мысль! А ну как лачугу со всех сторон окружают злоумышленники?! Вполне возможно, что рядом со мной – шайка головорезов, воспитанных полувековой революцией.

Грозящая опасность подстегнула мой разум и внимание – и я внутренне собрался. Я заметил, что старуха нет-нет да и взглянет мне на руку. Только тут до меня дошло, что ее привлекло: на левой руке был массивный перстень с печаткой, а на правой – кольцо с крупным брильянтом.

Я подумал, что если действительно угодил в серьезную передрягу, то лучше всего мне отвести от себя всякие подозрения. Я продолжил болтать о сложностях ремесла старьевщиков, перешел к обсуждению канализации и удивительных вещей, которые некоторые счастливцы обнаруживают в отходах или сточных водах, и таким образом мы плавно перешли к разговору о драгоценностях. Я спросил старуху, слышала ли она о чем-нибудь подобном. Ее ответ был уклончив: мол, что-то такое она слыхала. Я протянул правую руку с бриллиантом и спросил ее мнение о кольце. Она посетовала: дескать, зрение у нее все хуже, – и низко наклонилась над моей рукой. Я беспечно ухмыльнулся, снял кольцо и со словами: «Так вам наверняка будет удобнее его рассмотреть» – передал ей украшение. Старческое лицо вспыхнуло скверным светом, когда мадам тряпичница вцепилась в брильянт. Она украдкой бросила на меня быстрый и проницательный взгляд.

Мгновение старуха с невозмутимым видом разглядывала кольцо. Старик смотрел в сторону, извлекая притом из кармана кисет с табаком и набивая трубочку. Я воспользовался краткой передышкой – старик был занят трубкой, старуха увлечена брильянтом и они не сверлили больше меня взглядами – и наскоро огляделся. Груда вонючих нечистот, тот же ужасный окровавленный топор, стоящий в углу, – и всюду из темноты зловеще сверкали крысиные глазки. Крысы были везде, даже сквозь щели досок у самой земли горели их сатанинские глаза. Но постойте… Те, что внизу, казалось, были существенно больше, светились ярче и выглядели куда страшнее.

На миг у меня сердце остановилось, все поплыло перед глазами, и если я не рухнул в обморок, то лишь потому, что тут бы мне и конец. В следующую секунду я пришел в себя, собрался с духом и впредь был в высшей мере спокоен.

Теперь я окончательно убедился, что опасность весьма велика и за мной и вправду следили совершенно отчаявшиеся люди. Я не мог даже представить себе, сколько их там залегло под настилом этой лачуги в ожидании момента, когда они набросятся на меня. Я отлично понимал, что я большой и сильный, – и они тоже это учитывали. Кроме того, они уяснили для себя, что я англичанин – а наша нация предпочитает сражаться до конца, – так что мы все замерли в ожидании. За последние несколько секунд, четко определив для себя расстановку сил, я получил некоторое преимущество. Ну что же, в данный момент мои нервы проверяют на прочность, а до рукопашной дело пока не дошло – и хорошо бы не доходило и дальше.

Старуха наконец оторвалась от брильянта и не без удовольствия заметила:

– Хорошее кольцо, просто прекрасное! Эх! В прежние-то времена и у меня такие колечки водились, и сережки, и браслеты. Хорошие были времена, я танцевала на славу! Теперь-то меня все позабыли! Позабыли меня! Нынешним про меня откуда и знать, обо мне даже не слышали! А вот деды их, может, и вспомнят, – и она резко и хрипло расхохоталась.

Старуха, признаться, меня удивила, потому что вернула мой перстень жестом, не лишенным некоей старомодной грации.

Старик свирепо уставился на нее и, привстав с табурета, прохрипел:

– Дай-ка глянуть! Посмотреть дай.

Я было протянул ему кольцо, но старуха решительно воспротивилась:

– Нет, не давайте его Пьеру, он у нас малость чудак, все теряет. А кольцо-то красивое.

– Кошка ты драная! – яростно фыркнул старик.

Старуха продолжила – и явно куда громче, чем требовалось.

– Погодите! Я вам кое-что расскажу про это колечко.

Было в ее голосе что-то, что меня зацепило. Может, нервы мои были на пределе и я уже был готов к чему угодно, но мне вдруг показалось, что старуха обращается вовсе не ко мне. Я оглянулся – крысы по-прежнему кишели в отбросах, однако в спину мне уже никто не глядел. Но не успел я взгляд отвести, как в щелях снова сверкнули глаза. Похоже, старухино «Погодите!» отменило атаку, и преследователи вновь вернулись в засаду.