Перевернутое небо
Шрифт:
Я вначале замер, крепко закрыл глаза. Но, услышав музыку, очень похожую на ту, которую, по выражению моего друга Ивана, черпали из прибрежной грязи новомодные поп-группы, понял, что жестоко ошибся…
А Лялюха с Антоном восторженно её выступлению аплодировали. Да и все посетители кабачка были, явно, в восторге…
– Непревзойдённая Ванда Речкнова! – представил мне эту девушку Антон, встав из-за столика ей навстречу.
5.
Когда полная ноябрьская луна просохла от дождей, и на городских проводах засеребрился иней, наш друг Иван самолично ушёл на речку, чтобы убедиться в том, что перейти на тот берег можно только по жёлтым листьям, которые в Италии рожает его бывшая жена Оксана… Ушёл, и утонул. Наверное, захотел перейти к ней по жёлтым листьям, заполонившим речку.
Я долго безутешно страдал, спрятавшись от всего живого с головой, под одеяло своей постели. Поэтому объяснить, что понесло меня тогда в Грецию, теперь объяснить не могу. Скорее всего, мерзопакостная жизнь. Без надежд и без просвета. Жизнь непонятого, невостребованного человека. Жизнь – не жизнь. А может, желание убедиться, что «В Греции всё есть», как писал когда-то мой любимый Чехов.. Не знаю.
Кто-то сказал:
– Терминал «А». Борт номер 108. Поторопитесь – посадка закончена.
– А как туда пройти? – спросил я.
– Прямо, - сказал кто-то. Поторопитесь – посадка закончена!
Я, было, побежал, но потом вернулся.
– Мне нужно в Грецию, - сказал я. – Вы уверенны, что этот борт мой?
– Уверенны. Поторопитесь – посадка закончена, опоздаете!
Но мой борт меня ждал.
И на борту меня ждали…
И приветливые стюардессы, и улыбчивые пассажиры. Они, я думаю, все понимали, что пишущие люди на дорогах не валяются, что их надо беречь при любых ообстоятельствах, при самых глупых режимах. Потому, что даже у внешне несокрушимых и даже вульгарных писателей души бывают очень нежные и легкоранимые. Что уж говорить о!..
Приветливая стюардесса пристегнула на моей талии ремень безопасности, помахала рукой, и с улыбкой ушла за ширму, отделяющую салон самолёта от кабины пилотов.
Потом, я заметил, долго разглядывала меня сквозь узкий просвет между шторками ширмы.
А когда самолёт набрал высоту и погасли предупредительные табло, из-за ширмы в салон вошёл командир авиалайнера, крепыш грек.
– Что с вами? – негромко спросил он по-гречески, склонясь надо мной. – Мы все видим, что с вами не всё в порядке. Это так?
– Так, - по-гречески негромко ответил я.
– Что-то случилось?
– Я не знаю, как мне жить.
Командир авиалайнера задумчиво кивнул.
– Этна! – окликнул он наблюдавшую за нами стюардессу – позови Анасиса!..
К нам подошёл ещё один крепыш- грек с нашивками на рукавах кителя униформы.
Нагнулся, долго смотрел мне в глаза.
– А я что говорил? – глянул он на командира. И опять посмотрел мне в глаза – Здесь же всё написано, как на папирусе: человек в западне.
– Выход есть?
– Только один.
– Зонтик?
– Он.
– Вы когда-нибудь летали с зонтиком в руках? – обратился ко мне командир.
– Нет.
– Мы вам можем предложить только один выход из создавшегося положения – полёт с зонтиком с высоты десять тысяч метров.
– Зачем?
– Мы этого не знаем определённо, но предполагаем, что… Анасис, изложи суть своей теории.
– Вы слышали что-нибудь о писателе Маркесе? – спросил Анасис, не отрываясь от моих глаз.
– Да!
– Помните, в одном его произведении, когда умер уважаемый всеми глава рода, пошёл дождь из микроскопических жёлтых цветов?
– Помню.
– Просто так человек написать об этом не мог. Он должен был предварительно прыгнуть с зонтиком с высоты десять тысяч метров.
Я опешил:
– Почему вы так думаете?
Анасис пожал плечами:
– Такова моя теория. Сидя за столом, такого во век не напишешь.
Он сделал знак рукой стюардессе Этне.
Этна принесла три разноцветных зонтика – красный, жёлтый и голубой.
– Выбирайте! – сказал командир.
Завидев зонтик жёлтого цвета, я бессознательно выкрикнул:
– Жёлтый!
А потом спохватился:
– Но я же на такой высоте превращусь в сосульку.
– Чем так жить, - сказал командир авиалайнера, - лучше разбиться звонкой сосулькой, слетевшей с большой высоты – хоть кто-то услышит.
– Но можно и не раэбиться, - сказал Анасис. – Пример тому – великий Маркес!.. – он открыл выходной люк самолёта. – Удачи!
На меня пахнуло холодом космоса.
Прозвучал громкий хлопок.
Я открыл глаза…
За распахнутой ветром форточкой метался первый снег.
6.
За окном всё мело и мело…
– Зина! – сказал я в телефонную трубку соседке по площадке этажа. – Сегодня какое число?
Двадцать пятое, - откликнулся знакомый голос.
– Декабря?
– Ноября.
– Вы видели, как метёт за окном?
– Третьи сутки метёт. Ты что, только очнулся.
– Нет. Заработался, видно.
– А-а! Про что пишешь?
– Про любовь.
– Эх! Будь моложе, я бы тебе помогла…
– Я про это, Зина, с натуры никогда не пишу. Об этом хорошо пишется в разлуке.
– А-а! Почитай!
– Долгая история, Зина.
– Почитай! Я в постелях любовь страсть, как люблю!
– Зин, я пошутил. Я пишу о другом… Я пишу про весну. Представляете: сад в цвету. В белом-белом. И на фоне неземной красоты где-то плачет ребёнок. И, чем красивее мы видим цветок, тем надрывней и невыносимее детский плач… Потом от цветка вишни срывается один лепесток, и медленно падает на ярко-зелёную траву. Падает, падает… Упал. А в ярко-зелёной траве, в неземной красоте происходит земной беспредел. Жёлтую солнышко-бабочку заглатывает изумрудного цвета лягушка. Лягушку – серебристый красавец уж. Ужа сжирает симпатяга ёж. Ежа раздирает на куски рыженькая милая лиса… И плач ребёнка звучит еле слышно, как писк проснувшегося комара. Он уже никого не тревожит. Вот о чём я пишу.
Помолчали.
– Ну, что скажете, Зин? Алло, алло! Зина, вы слышите?
В дверь позвонили.
Пришла обеспокоенная, довольно молодая соседка по лестничной площадке Зина.
– Что происходит? – спросила она. – Ты здоров?.. То спрашиваешь, какое сегодня число, то про снег за окном что-то лепечешь, то рассказываешь несусветные сказки-небылицы. Где ты видел в оном месте столько гадкого зверья?
– В ярко-зелёной траве.
– Да брехня всё это! Не бывает такого! В саду?.. Там может быть только бабочка и лягушка. Ну, ещё – уж, если подумать А лиса! Откуда в цветущем саду могла взяться лиса? И что там делал ребёнок?