Перевернутое небо
Шрифт:
– Зина, я слышал! Он плакал.
– Жениться тебе надо. Он слышал… Был там, что ли, в саду?
– Был.
– Угу!.. В ноябре, когда снегом всё замело… Эх, сосед, дорогой, одному жить нельзя! Так и свихнуться недолго. Давай, я тебе хоть чай заварю – вот, печенье с собой прихватила… Погоди! – Зина что-то сняла с моего плеча. – Батюшки-светы! Откуда снежной зимой лепесток цветка вишни?!.
Несколько дней я смотрел в окно, на летящие там лепестками вишен хлопья снега, и пришёл к выводу, что правдой в этом эпизоде моей жизни было абсолютно новое сочинение, придуманное из ниоткуда ожившей фантазией моей души..
***
Интересно, что скажет мой коллега по кочегарке, дед Корнелий Остапович, когда я это прочитаю ему вслух?.. Он, Корнелий Остапович, после опубликованного в газете моего рассказа о нём, стал cпокойнее и терпимее к происходящему в городе. Стал подолгу задерживаться на работе после сдачи мне смены, просил написать что-нибудь ещё.
– Хочется жизни, непохожей на нынешнюю! – говорил он. – Только это вернёт нам уверенность в завтрашнем дне! Ты, пожалуйста, пиши, не переживай, что никто нигде не напечатает, Я это запомню!
А после прочитанного со свежего листа писчей бумаги очередного рассказа
МАТЕРНИЙ СЫН
«У него мать такая была – с устойчивым, глобальным комприветом. Когда мир узнал о первом полёте в космос советского человека и ошеломился, она написала в Кремль письмо: «Поздравляю и, канешно, радая до плачу, но зачем же рисковать лучими сынами – им надо строить коммунизм. А я уже старая – што будет, то и будет – пошлите у космос меня. Хоть какую пользу а сделаю и сынов наших уберегу от случаев. Очень про это просю и благадарю за ранее»
А поскольку она считала, что для пользы дела космический корабль должны построить за её счёт, то «за ранее» продала козу и порезала всех кур (жареную птицу собиралась взять с собой, в космическую дорогу)…
Он был похож на эту свою мать: с мечтой о неизбывном и с неутомимым желанием лезть во все большие дела. Причём, лез он в эти дела, как в свои собственные, без оглядки.
Например, он всем сердцем переживал за судьбу американских индейцев:
– Что они там, в своём Белом доме, не понимают, чем всё это грозит человечеству? Вначале выгнали подлинных хозяев своей земли в резервации, а потом же захотят и наши земли заграбастать! – кричал он в молодости в сельской очереди за привезённым чёрным хлебом.
Селяне, в основном безграмотные старушки, видевшие в своей бревенчатой жизни только один белый дом – местный сельсовет – не верили своим ушам:
– Чаво?! – недоумевали они. – Каво выгнали?!
– Индейцев!
– Не балаболь! – отмахивались те, успокоившись, – в наших местах индюшек сроду не водилось, каво там выгонять?
А он переживал. И уже выражал свою озабоченность по поводу положения дел на Ближнем Востоке:
– Не могу понять, жаловался он в зрелом возрасте соседу Петру, кто там прав, кто виноват? Если, допустим, правы евреи, то надо всему мировому правительству ихнюю сторону и кончать эту историю, а если наоборот, то, значит, и делать надо всё наоборот. Что за проблемы придумали эти политики – всё ж просто, как дважды два!
– А тебе-то что? – не понимал его Петро. – Где эти евреи и где ты!
– Так люди ж там! – со скорбью в голосе отвечал он. – И гибнут от ракет.
И кипятился, и возмущался всяческими поползновениями мировых реакционеров на справедливость:
– Ты ж посмотри, что творят эти гады с Ливией! – нервно вдавливал он очередной окурок сигареты в скамейку у своих ворот, будучи в летах, совсем недавно. – Сердце болит! Болит и разрывается сердце, а им на всё наплевать – разрушили и уничтожили целую страну и хоть бы что – все молчат, как в рот воды набрали! Всем всё равно! Как в этом мире жить? Кому кричать? Куда бежать?
А под конец он увидел на поросшем травой пустыре летающую тарелку с отбитым краем и с встревоженными безобразными на вид инопланетянами возле неё.
– Что за паника, ребята? – воскликнул он во сне. – Из-за такой вот ерунды?
Сбегал домой, принёс тюбик какого-то клея и склеил тарелку инопланетян.
Те стали к нему приставать:
– Только скажи, чего ты хочешь, всё исполним! Скажи! Только скажи!
Он посмотрел на небо и сказал:
– Хочу туда.
И улетел…
На кладбище взрослые земляне-односельчане говорили, что он был настоящим матерним сыном. С комприветом.
А дети их не понимали.
– С кому приветом? – допытывались они.
– Не кому, а ком, – объясняли им молодые взрослые. – Были раньше такие чудаки – с комприветом, то есть, с коммунистическим приветом. Всем счастья хотели. Немножко дурачки.
После прочтения этого рассказа, Тарас Дмитриевич сказал:
– Вечная память нам, всем, бывшим советским!..
И этими простыми словами укрепил во мне пробудившееся желание жить и писать… Писать, писать, писать! Даже по принципу: на что смотрю, про то пишу.
Как-то зимой Тарас Дмитриевич спросил:
– Слышал, что в центральном парке рухнула крыша летнего театра?
– Нет, – ответил я. – От чего рухнула?
– От ночного снегопада.
И я, к своей следующей смене, написал рассказ –
БЕГСТВО
«Снег из космоса приносил всё новые и новые предупреждения от Высшего разума…
То под его тяжестью обрушивалась подгнившая крыша некогда шикарного летнего театра в
парке культуры и отдыха.
То обрывались беcхозные электропровода.
То насмерть разбивались на неприбранных улицах города автомобили.
То из-за заносов прекращали ходить поезда…
Год 1995-й не сулил никаких перемен.
Просидев в холодном зальчике сельской станции около двух часов, следователь по особо важным делам Серёжа Санин решил возвращаться в город по шпалам – он свято верил в перемены к лучшему, и не верил в разум иной.
Выбившись из сил на полдороге, Сергей понял, что к сроку ему не дойти, что нужно позвонить, предупредить об этом.
Надвинув капюшон куртки на брови, он добрёл до железнодорожной будки-поста.
– У вас есть телефон? – спросил у вышедшей навстречу ему женщины в оранжевой одежде.
Женщина помяла растрескавшейся ладонью свои обветренные щёки, насторожённо постояла.
– Чего надо? – неприветливо спросила она.
– Я спрашиваю: телефон у вас есть на посту?
– Ну, я слышу. А ты кто такой?
Сергей протянул ей удостоверение личности.
– Ну и что? – спросила женщина. – На меня, что ль, кто пожаловался сдуру?