Чтение онлайн

Когда вы ходите или сидите, когда работаете или лежите, когда едите или спите, думайте о второй силе, о том, что должны обрести ее.

Будьте скрытны. Тихи, как птица на ночном дереве.

Будьте чисты, чисты телом и одеждой. Как звезда, которая не светит, будучи грязной.

Будьте храбры, не напивайтесь допьяна, не оскверняйте себя близостью с порочными женщинами, не крадите. Потому что пьяный теряет свою вторую силу, и мужчина оставляет свою вторую силу в порочной женщине, и вор — труслив. А Уицилопочтли ненавидит трусость.

Стремитесь обрести вторую силу! Когда мы обретем ее, другие ее лишатся.

Сиприано был строг со своей армией. Безделье — это бич любой армии. Сиприано заставил всех своих людей самим готовить пищу и стирать, убирать и красить казармы, разбил большой сад, чтобы выращивать овощи, и посадил деревья там, где была вода. И лично следил за тем, как выполняются эти его приказы. Ничто не ускользало от его глаз, ни грязная форма, ни натертые ноги, ни плохо сплетенные сандалии. Больше того — приходил, когда солдаты готовили себе пищу.

— Дайте-ка попробовать, что вы готовите, — говорил он. — Дайте энчиладу{40}!

Потом или хвалил, или говорил, что было невкусно.

Как всем варварам, им нравилось заниматься мелкими делами. И, как большинство мексиканцев, когда что-то у них получалось неважно, любили добиваться хорошего результата.

Сиприано был полон решимости приучить их к какой-то дисциплине. Дисциплина — вот в чем нуждается Мексика, да и весь мир. Но только та дисциплина важна, которая идет изнутри. Механическая, насильственно насаждаемая — не прочна.

У него было несколько диких индейцев с севера страны; они били в барабаны во дворе казармы и возрождали древние танцы. Танец, танец, имеющий определенную цель, строго упорядочен сам по себе. Старые индейцы на севере еще хранят секрет анимистического танца. Они танцуют, чтобы обрести власть, власть над живыми силами земли. И эти танцы требуют концентрации на уровне инстинктов и неимоверной выносливости.

Сиприано особенно поощрял эти танцы. Он сам учился им, причем с поразительной страстью. Танец щита и копья, танец ножа, танец засады и танец внезапного нападения — всем этим танцам он научился в индейских деревнях на севере и танцевал их во дворе казармы у костра, ночью, при запертых воротах.

В одной черной набедренной повязке, тело вымазано маслом и красной глиной, он и такой же голый здоровенный индеец танцевали танец щита и копья, танец двух, лучших, воинов, а солдаты смотрели, обступив их плотным кольцом. Молчаливый, ритмически напряженный поединок, состязание в ловкости и быстроте, ступни мягко бьют по земле в унисон с барабаном, обнаженное тело, гибкое и ускользающее, кружит, дикарски осторожное, выжидающее, потом сжимается и прыгает вперед, как пантера, занеся копье, гремят сталкивающиеся щиты, вновь расходятся с воинственным и ликующим кличем.

В этом танце никто не мог сравниться с Сиприано в ловкости и быстроте. Пригнув голую спину, он кружился, уклонялся, неуловимый, как рысь, кружа вокруг противника, притоптывая и двигаясь согласно ритму, отбиваемому барабаном. Потом мгновенный прыжок — и вот его копье уже у ключицы соперника и скользит по его плечу, а тот отклоняется вниз, и воинственный клич оглашает двор. Солдаты смотрят, как загипнотизированные, издавая глухой, идущий из древности крик.

И по мере того, как танец продолжался, Сиприано чувствовал все больший прилив сил. Когда все его тело начинало блестеть от пота и дух его наконец был удовлетворен, он как-то враз ощущал усталость и тяжесть переполнявшей его невероятной силы. Тогда он набрасывал на плечи свое красно-черное серапе и жестом показывал, чтобы другие заняли его место в круге, отдавал копье и щит, а сам садился на землю возле костра и смотрел на танцующих. Он чувствовал, как руки и ноги и все тело распирает безмерная сила, чувствовал, как ее черные таинственные волны распространяются от него на всех его солдат. И сидел, молча, с непроницаемым видом, обнимая всех этих черноглазых мужчин величием своего молчаливого «я». Казалось, его сумрачная душа проникает в их плоть и кость; они все воспринимали не своим, но его сознанием. И как человеческий инстинкт бережет разум, так этот инстинкт берег Сиприано, ибо для них он был драгоценнейшей частью их самих. Он был их превосходство. Его сила давала им их величие, и их сознание было его сознание, в котором они растворялись.

— Я не принадлежу себе, — говорил он им. — Я принадлежу красному Уицилопочтли и силе, обретающейся за солнцем. И вы не принадлежите себе. Отдельно вы ничто. Вы часть меня, мои люди.

Он побуждал их танцевать голыми, в одной набедренной повязке, натираться маслом и красной глиной.

— Это масло звезд. Натритесь им как следует и будете сильными, как звездное небо. А это красная кровь вулканов. Натритесь ею и обретете энергию подземного огня, из самого сердца земли.

Он побуждал их танцевать те танцы, где требуется молчаливая сосредоточенность, танцевать их часами, набираясь энергии и силы.

— Научившись танцевать правильно, вы сможете ступать по земле все крепче, проникать в нее все глубже, пока не коснетесь ногой самой ее середины. И, когда коснетесь середины земли, ваш живот и ваша грудь наполнятся такой энергией, что ни один человек не сможет одолеть вас. Напитайтесь второй силой. Силой земли и неба за солнцем. Напитайтесь второй силой.

Он устраивал долгие марш-броски по дикой местности, по горам, и сам шагал легко и быстро. Любил, чтобы его солдаты устраивались на ночлег под открытым небом, не разбивая палаток: только часовые и звезды над головой. Настигал бандитов стремительным броском. Пленников раздевал догола и связывал. Но если попадался храбрец, приводил его к присяге. Если же это был отъявленный мерзавец, вонзал ему в сердце нож со словами:

— Я красный Уицилопочтли — нож.

Он набрал небольшой отряд из лучших солдат, переодел их из позорной грязновато-желтой формы в белые рубахи и штаны с алым кушаком и алыми перевязками на щиколотках, снабдил их добротными красно-черными серапе. А еще его люди должны были блюсти чистоту. В походе они останавливались у какой-нибудь реки, получив приказ раздеться, вымыться и постирать одежду. После чего, смугло- и краснокожие, расхаживали голышом, дожидаясь, пока высохнет их крепкая белая хлопчатобумажная одежда, разложенная на земле. Потом двигались дальше, сверкая белизной рубах и штанов, закинув на спину винтовки, серапе и маленькие вещмешки, на голове — большие соломенные шляпы с алой эмблемой на тулье.

— Они должны быть все время заняты! — сказал он своим офицерам. — Должны вновь научиться двигаться быстро и неутомимо, как индейцы прежних времен. Не должны лениво валяться, ничего не делая. Ночью — спать. С утра, как проснутся, — работать, или маршировать, или упражняться, или танцевать.

Он разбил свою армию на подразделения по сто человек с сотником и сержантом во главе. Перед каждым подразделением была поставлена задача научиться действовать слаженно, свободно и маневренно. «Обучите свои сотни, — требовал Сиприано, — а я обучу тысячи и десятки тысяч».

— Слушайте меня! — сказал он. — Нам не нужны ни окопы, ни артиллерия. Мои солдаты не пушечное мясо и не окопная гниль. Там, где враг применит артиллерию, мы отступим. Рассредоточим свои сотни и ударим в другом месте, где пушек нет. Мы быстры, мы бесшумны, движемся налегке и обладаем второй силой — в этом наше преимущество. Наша цель не разворачивать фронт, но атаковать неожиданно и в тысяче мест.

И не уставал повторять при этом:

— Если сможете черпать силы из сердца земли и из небесных глубин за солнцем и объединить их в себе с силой красного Уицилопочтли, никто не победит вас. Обретите вторую силу.