Пернатый змей
Шрифт:
— Вот так взять и пожертвовать? — сказала она. — Что сказать, просто не могу.
— Я — живой Уицилопочтли. И я пожертвовал. Думаю, вы тоже могли бы, Малинци.
— Нет! Не окончательно! — воскликнула она.
— Не окончательно! Не окончательно! Не сейчас! Не прямо сейчас! Сколько раз вы сегодня сказали «нет»! Я должен вернуться к Рамону.
— Да. Возвращайтесь к нему. Вас волнует только он и ваш живой Кецалькоатль с живым Уицилопочтли. Я всего лишь женщина.
— Нет, Малинци, вы больше чем женщина, больше чем Кэт, вы — Малинци.
— Нет! Я всего лишь Кэт, и я всего лишь женщина. А всем этим выдумкам не доверяю.
— Я больше, чем просто мужчина, Малинци. Разве не видите этого?
— Нет! — сказала Кэт. — Не вижу. Почему вы должны быть больше, чем просто мужчина?
— Потому что я живой Уицилопочтли. Разве я вам этого не говорил? С вами что-то не то творится сегодня.
Он вышел, оставив ее сердито качаться в качалке на террасе, с ностальгией вспоминая, как жила раньше, и с ненавистью думая о новом, вошедшем в ее жизнь. Она думала о Лондоне, о Париже и Нью-Йорке, о тамошних людях.
«О! — воскликнула она про себя, задыхаясь. — Господи, дай освободиться от всего этого и вернуться к обыкновенным простым людям! Слышать больше не могу о Кецалькоатле и Уицилопочтли. Я скорей умру, чем и дальше буду участвовать в этой затее. Оба они отвратительны, и Рамон, и Сиприано. Хотят завлечь меня высокопарным бредом и этой Малинци. Малинци! На самом деле я — Кэт Форестер. Ни Кэт Лесли, ни Кэт Тейлор. Уже тошнит от этих мужчин, которые называют меня так и этак. Я родилась Кэт Форестер и умру Кэт Форестер. Хочу домой. До чего все-таки отвратительно зваться Малинци. — Назвали не спросясь».
Глава XXIII
Ночь Уицилопочтли
Обряд явления Уицилопочтли происходил ночью, в просторном дворе перед храмом. Стражи Уицилопочтли в серапе с черно-красно-желтыми полосами, полосатые, как тигры или осы, выстроились, держа в руках пылающие факелы из окоте. В центре двора высилась груда хвороста для костра, который еще не был зажжен.
На башнях двойной колокольни, лишенной колоколов, горели костры и мрачно гремели барабаны Уицилопочтли. Они били не переставая с того момента, как закатилось солнце.
За воротами под деревьями собралась толпа. Двери церкви были закрыты.
Грохнул залп четырех пушек, и в небо взлетели четыре ракеты и рассыпались на четыре стороны красным, зеленым, белым и желтым фейерверком.
Двери церкви распахнулись, и появился Сиприано в роскошном серапе Уицилопочтли, надо лбом — три зеленых пера попугая. В руке он держал факел. Он нагнулся и поджег большую кучу хвороста, затем выдернул из вспыхнувшего костра четыре горящих сука и бросил их стоявшим в ожидании четырем стражам, на которых были только черные набедренные повязки. Они поймали их на лету и разбежались в четыре стороны к не зажженным еще кострам по четырем углам двора.
Стражи сняли серапе и рубахи и остались в штанах, подпоясанных красными кушаками. Ударил малый барабан, и начался танец; полуобнаженные мужчины подбрасывали вверх свои горящие факелы и ловили их, продолжая танец. Сиприано выхватывал из большого костра в середине двора пылающие сучья и бросал их другим стражам.
Он тоже сбросил с себя серапе. Его тело было покрыто красными и черными горизонтальными полосами, под губами шла тонкая зеленая полоска, от глаз расходились желтые лучи.
Яркое пламя пяти костров из сложенных неплотной пирамидой сучьев окоте взлетало в темное небо, освещая танцующих, которые одновременно пели звучными голосами.
Яростно трещали костры. Не останавливаясь, гремел барабан. Люди Уицилопочтли танцевали как дьяволы. Толпа за воротами сидела, погруженная в древнее индейское молчание. Постепенно костры прогорали, и белый фасад церкви, на котором плясали желтые отсветы пламени, начал синеть вверху, сливаясь с ночью, и краснеть внизу позади темных фигур, продолжавших танцевать у гаснущих костров.
Внезапно они закончили танец, укутались в серапе и расселись на земле. Там и тут мерцало колеблющееся пламя окоте на расставленных треножниках; на несколько минут повисла тишина. Потом вновь зазвучал барабан и ясный мужской голос воинственно запел «Первую песнь Уицилопочтли»:
Я — Уицилопочтли, Красный Уицилопочтли, Кроваво-красный. Я — Уицилопочтли, Желтый, как солнце, Солнце в крови у меня. Я — Уицилопочтли, Белый, как кость, Смерть в крови у меня. Я — Уицилопочтли, Я сжимаю травинку в зубах. Я — Уицилопочтли, сидящий во тьме. Я пятно крови на теле тьмы. Я слежу за людьми у костра. Выжидаю у них за спиной. В тишине моей ночи Кактус точит свой шип. Корни трав тянутся к солнцу другому. В глубине, куда не проникнут и корни манго, В самом центре земли, Горит желтое, змеино-желтое солнце мое. О, страшитесь его! О, страшитесь меня! Кто стоит на пути моего змея-огня, От жгучего жала умрет. Я — спящий и бдящий Гнев начала мужского. Я — вспышки и дрожь Огня угасающего.Песнь подошла к концу. Некоторое время стояла тишина. Потом все люди Уицилопочтли запели снова ту же песнь, на место «Я» подставляя «Он».
Он — Уицилопочтли, Красный Уицилопочтли, Кроваво-красный. Он — Уицилопочтли, Желтый, как солнце, Солнце в крови у него. Он — Уицилопочтли, Белый, как кость, Смерть в крови у него. Он — Уицилопочтли, Он сжимает травинку в зубах. Он — Уицилопочтли, сидящий во тьме. Он — пятно крови на теле тьмы. Он следит за людьми у костра. Выжидает у них за спиной. В тишине его ночи Кактусы точат шипы. Корни трап тянутся к солнцу другому.