Чтение онлайн

В этом искрящемся блеске воздуха и старых крыш вокруг должны были царить ликование, allegro, allegretto [25] . Но нет! Постоянно эта мрачная полутень, черный змеиный рок.

В том, что она задавала себе вопрос, зачем приехала сюда, не было ничего хорошего. Там, в Англии, Ирландии, Европе, она услышала consummatum est {11} [26] своего духа. Он скончался в своего рода смертельной агонии. И все же пребывание на этом тяжком континенте смерти с черной душой оказалось ей не по силам.

Ей было сорок: первая половина жизни закончилась. Яркая страница с цветами и любовью и остановками на крестном пути закончилась могилой. Предстояло открыть новую, черную страницу, черную и пустую.

Первая половина ее жизни была написана на сияющем гладком велене надежды — изысканные буквицы выведены на золотом поле. Но романтические чары рассеивались от остановки к остановке на крестном пути, и в конце был изображен склеп.

Теперь светлая страница перевернута, и перед ней страница темная. Как можно писать на странице столь бездонно черной?

Она спустилась на улицу, поскольку обещала пойти посмотреть фрески в университете и в школах. Оуэн, Виллиерс и молодой мексиканец ждали ее. Они отправились в путь по людным улицам города. По мостовым бешено мчались автомобили и маленькие омнибусы, называвшиеся здесь камионами; тротуары заполнены толпой: индейцы в белых бумажных рубахах и таких же штанах, в сандалиях и больших шляпах медлительными призраками бесцельно бродящие среди городского люда буржуазного вида: молодых дам в бледно-розовом крепдешине и на высоких каблучках и мужчин в штиблетах и американских соломенных шляпах. Бесконечная суета под сверкающим солнцем.

Пересекши раскаленную, без клочка тени plaza [27] перед кафедральным собором, на которой, как в загоне для скота, собирались трамваи, чтобы потом разбежаться по улицам, Кэт снова замедлила шаг, разглядывая вещи, разложенные на тротуаре для продажи: безделушки, раскрашенные сосуды из тыквы, покрытые чем-то вроде лака и блестящие, novedades [28] из Германии, фрукты, цветы. И индейцев, сидящих на корточках возле своего товара: крупных, молчаливых, красивых мужчин с черными, как бы без зрачков, глазами, говорящих так тихо, протягивающие в маленьких чутких коричневых руках крохотные игрушки, сделанные и раскрашенные ими с таким старанием. Ее привлекало их странное мягкое обаяние и печаль, эти странные мужские голоса, такие глубокие, но такие спокойные и мягкие. И женщины, маленькие быстрые женщины в синих rebozos [29] , быстро вскидывающие черные глаза и говорящие быстро и льстивыми голосами. Мужчины, которые просто выставляют апельсины, тщательно, почти нежно обтирают их тряпкой и складывают яркими аккуратными пирамидками. Узнаваемая чуткая нежность густой крови, узнаваемое щебечущее обаяние женщин, походящих на птиц. Они такие спокойные и ласковые, женственные, как бутон. И в то же время грязная одежда, немытые тела, вши и необъяснимый пустой блеск черных глаз, таких пугающих и таких манящих.

Кэт видела итальянцев, торговцев фруктами, которые энергично терли апельсины о рукав, чтобы придать им блеск. Какой контраст с рослым красивым индейцем, сидящим так спокойно, словно он один на тротуаре, и неторопливо, медлительно обтирающим свои желтое апельсины, пока они не начинают сиять, а потом складывающим их в небольшие кучки, в пирамидки по два или три цента за каждую.

Странное занятие для большого, красивого, мужественного вида мужчины. Но, похоже, они предпочитают эту детскую работу.

Университет размещался в здании испанской постройки, которую заново отреставрировали и отдали молодым художникам, чтобы они его оформили. Со времен революции ни в какой области авторитеты и традиция не были ниспровергнуты столь решительно и окончательно, как в мексиканских науке и искусстве. Наука и искусство — увлечение молодых. Дерзайте, мальчики!

И мальчики дерзали. Но к тому времени один из известных художников был уже не мальчиком и прошел основательную школу в Европе.

Кэт видела репродукции некоторых фресок Риверы{12}. Сейчас она ходила по внутреннему двору университета, рассматривая оригиналы. Интересные работы: художник знал свое дело.

Но побудила художника к созданию этих работ его ненависть. На многих фресках, посвященных индейцам, они были изображены с симпатией, но всегда идеализированно, сквозь призму социальности. Они не были спонтанным ответом на зов крови. Эти плоские индейцы были символами в летописи современного социализма, пафосными изображениями жертв современной индустрии и капитализма. Только эта роль была им отведена: роль символов в скучной летописи социализма и анархии.

Кэт думала о человеке, что полчаса назад полировал свои апельсины: о его своеобразной красоте, о несомненной насыщенности его физического существования, о мощном потоке крови в его жилах и его беспомощности, глубочайшем неверии, фатальном, дьявольском. И вся свобода, весь прогресс, весь социализм в мире не помогут ему, не спасут. Более того, лишь поспособствуют его дальнейшей гибели.

По коридорам университета носились юные девицы с короткими стрижками и в мальчишеских джемперах, — выставив подбородки в характерной манере, подчеркивающей юность-и-энергию нашего времени. Прекрасно сознающие, какие они молодые и энергичные. И очень американизированные. Проходили молодые профессора, приветливые и благожелательные, молодые и несомненно безвредные.

Художники работали над фресками, Кэт и Оуэна представили им. Но это все были мужчины — или юноши, — для которых сама краска, казалось, существовала только для того, чтобы epate le bourgeois [30] . А Кэт устала от epatisme [31] не меньше, чем от буржуазии. Ей не интересно было epatant le bourgeois [32] . И epateurs [33] вгоняли се в тоску так же, как буржуа. Две стороны одной скуки.

Маленькая группка перешла в иезуитский монастырь, теперь отведенный под среднюю школу. Тут находились еще фрески.

Но их написал другой человек{13}. И это были карикатуры, столь грубые и безобразные, что просто вызвали у Кэт отвращение. Художник хотел, чтобы объект изображения вызывал в зрителе чувство возмущения, потрясал, но, возможно, как раз эта заданность мешала этому. Карикатуры получились уродливые и вульгарные. Ходульные фигуры, символизировавшие Капиталиста, Церковь, Богатую Женщину и Маммону{14}, были изображены в полный рост и со всей яростью, на которую способен был автор, и располагались по периметру внутреннего двора серого старого строения, где учили молодых людей. Всякому, в ком осталось хоть что-то человеческое, было ясно, что подобные вещи судебно наказуемы.

— Вот это да, поразительно! — вскричал Оуэн.

Его фрески все же потрясли, как потряс бой быков, ему они доставили удовольствие. Он считал новаторским и вдохновляющим подобный способ оформления общественных зданий.

Мексиканец, сопровождавший их, тоже был профессором в этом университете: невысокий, спокойный молодой человек лет двадцати семи или восьми, разумеется, сочинявший сентиментальные стихи, занимавший пост в правительстве, бывший даже членом законодательного собрания и мечтавший побывать в Нью-Йорке. Привлекали в нем естественность, мягкость, молодой задор. Кэт он нравился. Если он смеялся, то смеялся весело и от души, и был неглуп.

Пока дело не касалось этих маниакальных идей социализма, политики и La Patria [34] . Тогда он был не человек, а автомат. И очень утомителен.

— О, нет! — возразила Кэт, глядя на эти карикатуры. — Слишком они уродливы. Они сами себя разрушают.

— Но это так и задумано, — сказал молодой Гарсиа. — Они и должны быть уродливыми, разве нет? Потому что капитализм уродлив, и Маммона уродлив, и священник, протягивающий руку, требуя денег у нищего индейца, уродлив. Разве не так? — Он неприятно рассмеялся.