Чтение онлайн

— А каков дух этого между белыми мужчинами и белыми женщинами?! — сказала Кэт.

— По крайней мере, — назидательно ответил Туссен, — тут кровь однородна, так что сознание автоматически продлевается в потомстве.

— Мне не нравится такое автоматическое продление, — сказала Кэт.

— Ваша воля! Но это делает жизнь терпимой. Без длящейся преемственности сознания вы получаете хаос. Что и происходит при смешении крови.

— В таком случае, — сказала Кэт, — индейцы наверняка любят своих женщин! Мужчины у них выглядят мужественными, а женщины — очень привлекательны и женственны.

— Вполне возможно, что в индейских детях течет беспримесная кровь, и тут существует преемственность. Но индейское сознание затоплено стоячей водой мертвого моря сознания белого человека. Возьмите, к примеру, Бенито Хуареса{22}, чистокровного индейца. Древнее свое сознание он засеял новыми идеями белого человека, и вот вам целый лес всего: словоблудие, новые законы, новые конституции и прочее. Это неистребимые сорняки. Они, как все сорняки, растут на поверхности, высасывают силы из глубинной индейской почвы и способствуют ее истощению. Нет, мадам! Мексике не на что надеяться, кроме как на чудо.

— Ах! — закричал Мирабаль, взмахнув бокалом. — Разве это не прекрасно, если только чудо может спасти нас! Когда мы должны совершить чудо? Мы! Мы! Мы должны совершить это чудо! — Он решительно стукнул себя в грудь. — Ах, как это великолепно! — И он вернулся к индейке под черным соусом.

— Посмотрите на мексиканцев! — кипел Туссен. — Ничего их не волнует. Они едят столько жгучего чили, что он прожигает им желудки. И пища в нем не задерживается. У них такие дома, что собака постеснялась бы там жить, а они лежат, дрожат от холода. Но палец о палец не ударят. А могли бы легко, легко устроить себе постель из каких-нибудь там маисовых листьев. Но не делают этого. Не делают ничего. Закутываются в тонкое серапе и лежат на тощем мате прямо на голой земле, где или сыро, или слишком сухо. А мексиканские ночи холодны. Но они все равно ложатся, как собаки, словно ложатся умирать. Я сказал, как собаки! Хотя собаки все же ищут сухое защищенное место. Мексиканцы — нет! Им все равно, где лечь! Это ужасно! Ужасно! Словно они хотят наказать себя за то, что живы!

— Почему же в таком случае, почему у них столько детей? — спросила Кэт.

— Почему? Да все потому же: им наплевать. На все наплевать. Их не интересуют деньги, не интересует работа, ничего, ничего вообще не интересует. Единственное, что они любят так же, как чили, — это женщины. Им нравится, как красный перец прожигает им нутро, и нравится секс, его жгучее ощущение. В следующее мгновение они снова равнодушны. Ко всему равнодушны.

А это плохо. Извините, но скажу вам: все, совершенно все определяется моментом соития. В этот момент многое может предельно обостряться: вся надежда человека, его честь, вера, чувство долга, вера в жизнь, и в творение, и в Бога — все это может предельно обостряться в момент соития. Все эти вещи передадутся ребенку, продлятся в нем. Я помешан на этой идее, но, поверьте, это так.

— Верю, — сказала Кэт довольно холодно.

— Ах! Вы верите! Прекрасно! Посмотрите на Мексику! Единственные здравомыслящие люди здесь — это полукровки, люди со смешанной кровью, рожденные в жадности и эгоистичной жестокости.

— Некоторые верят в смешанную кровь, — заметила Кэт.

— Вот как! Верят? Кто же это?

— Некоторые из ваших мыслящих соотечественников. Они утверждают, что полукровка лучше, чем индеец.

— Лучше! Разумеется! Индеец полон безысходности. И для него момент соития — это момент крайней безысходности, когда он бросается в пропасть отчаяния.

Рассудочный огонь, которым пылала австрийская, европейская кровь Хулио Туссена, вновь угас, оставив то, что было в нем мексиканского, погруженным во тьму безысходности.

— Вы правы, — раздался из этой тьмы голос Мирабаля. — Мексиканцы, которые хоть что-то чувствуют, всегда так или иначе проституируют, и поэтому они никогда не смогут ничего сделать. И индейцы ничего не смогут сделать, потому что ни на что не надеются. Но за тьмой всегда наступает рассвет. Мы должны заставить чудо свершиться. Чудеса выше даже соития.

Последнее, однако, он произнес, казалось, сделав над собой усилие.

Обед заканчивали молча. Пока крутился разговор или звучали пылкие заявления, слуги обносили блюдами и вином. Донья Изабель, беспокойная и возбужденная, совершенно не слушая говорящих, поглядывала за слугами, давала им указания, а ее руки в старинных перстнях нервно дрожали. Дон Рамон следил, чтобы гостям вовремя подкладывали и подливали, одновременно слушая, как всегда, вполуха. Его большие карие глаза смотрели загадочно, лицо было бесстрастно. Когда он вступал в разговор, то говорил непременно с легким смешком и с иронией. Взгляд же его оставался задумчив, и в нем тлел непонятный, упорный огонь.

Кэт чувствовала особую атмосферу мужской компании. Сейчас мужчины стояли не перед проблемой смерти и самопожертвования, а перед проблемой существования. Ее пронзило, впервые в жизни, нечто похожее на страх перед мужчинами, которые входят за завесу — дальше того, что она знала, глубже того, что чувствовала в самых глубинах души.

Сиприано, опустив короткие иссиня-черные ресницы, смотрел в тарелку, лишь порой поднимая темные блестящие глаза на говорящего, или на дона Рамона, или на Кэт. Лицо его было неподвижно и очень серьезно, даже как-то по-детски серьезно. Но удивительная чернота его ресниц, их такой особый, такой бессознательно мужской взмах, движение руки, подносящей вилку ко рту, тоже необычное, быстрое и легкое, так, наверное, вскидывают пистолет или всаживают нож во врага, безнадежно свирепое движение темных губ, когда он ел или коротко высказывался, — все это заставило замирать ее сердце. В нем чувствовалось что-то первобытное, сильное, это были сила и грубость полуварвара. Она прекрасно могла понять, почему змея имела такую власть над воображением ацтеков и майя. Что-то вкрадчивое, первобытное и одновременно полное жизненной силы наводило на мысль, что в его жилах тяжело пульсирует кровь рептилий. Именно так, тяжело пульсирующая кровь могучих рептилий, дракона Мексики.

Так что она непроизвольно сжалась, когда его черные, блестящие глаза на мгновение остановились на ней. Они были не темные, как у дона Рамона. А черные, как драгоценные камни, в которые нельзя заглянуть без страха. Так и в ее завороженности был оттенок страха. Она чувствовала себя, как птица под взглядом змеи.

Она была почти удивлена, что дон Рамон не испытывает страха. Потому что заметила: обычно, когда индеец смотрит на белого, оба избегают более тесного контакта, стараются не смотреть друг другу в глаза. Оставляют между собой достаточное нейтральное пространство. Но Сиприано смотрел на Рамона со странной сердечностью, светящейся, неизменной, как воин на соратника, выдающей в то же время почти что опасное доверие к другому человеку.

Кэт понимала, что Рамон держится настороже. Хотя он все время улыбался легкой, неопределенной улыбкой и склонял красивую черноволосую с легкой проседью голову, словно скрывал выражение лица.

— Как вы думаете, может кто-нибудь помочь свершиться этому чуду? — спросила она его.

— Для того, кто готов к этому, чудо всегда рядом, — ответил он, — нужно лишь протянуть руку.

Они закончили обедать, перешли на веранду, где уселись в кресла и смотрели на сад, жутковатый в свете из дома, падавшем на цветущие деревья, темные пучки юкки и необычные огромные и корявые стволы индийского лавра.

Сиприано, закурив сигарету, уселся рядом с ней.

— Странная тьма, мексиканская! — сказала она.

— Вам она нравится? — спросил он.

— Еще не знаю. А вам?

— Да. Очень ее люблю. Пожалуй, больше я люблю то время, когда день клонится к вечеру и затем наступает ночь. Тогда чувствуешь себя более свободным, вам не кажется? Как цветы, которые испускают аромат ночью, а днем смотрят на солнце и совсем не пахнут.

— Здешние ночи меня скорей пугают, — засмеялась она.

— Что тут удивительного? Запах цветов ночью может вызвать страх, но это хороший страх. Некоторым он нравится, вы не согласны?