Чтение онлайн

Сегодня мы взяли одного. Мы хорошо сработали. Взять одного — это обычно не ахти, но в этот раз было, потому что нам нужно было взять его живым. Иногда приходится так, оставлять их в живых. За это платят больше, так что Клингфильм доволен. Мистеру Боуну передали, что университету нужен живой экземпляр, и нам пришлось быть осторожными, потому что они скорее умрут, чем останутся в живых. Для меня это впервые — оставить одного в живых. Это была самка. Я бы не так переживал, если бы это был самец, но нет. Это была самка. Мы связали её в фургоне, и я только и мог, что смотреть, как она бьётся. Не знаю, всё иначе. Вблизи всё иначе. Я так и думал. Я думал, что вблизи будет легко понять, но нет. Потому что она выглядела в точности как мы. Но, понимаешь, красивая. И поэтому всё было иначе. А Мистер Боун говорит, надо осторожнее с такими мыслями, потому что их сходство с нами — всего лишь маскировка. Поэтому Иди так важна, говорит Мистер Боун, ведь без следопыта как бы мы узнали, кого ловить? И сегодня мы взяли одного живьём.

Этой ночью мы взяли шестерых. И все сходят с ума от восторга. Но что со мной, что не так? Я не могу перестать думать о вчерашнем дне и о том, кого мы оставили в живых, о самке. Потому что зачем мы их ловим? Никто не знает. Я спросил Мистера Боуна, он босс, а не он знает. Спросил Клингфильма, он сказал — ради денег; спросил Шиву, она сказала — просто чтобы убивать. А потом я спросил Иди, и Иди не ответила. И тогда Мистер Боун сказал, что такого вопроса задавать не следует, это глупый вопрос, всё равно что спрашивать у луны, почему она возвращается каждую ночь. Мы просто ловим их, вот и всё. И этой ночью мы взяли шестерых. И тогда я снова начал думать об Уэсли и о том, почему он ушёл и пропал.

Этой ночью мы взяли двоих. Неплохо. Или плохо? Не знаю. Думаю о той девушке, о самке, то есть. И думаю об Уэсли, и о работе, и обо всём. Уйти с этой работы можно только двумя путями, как считает Шива. Можно умереть, а можно пропасть. И уж будь уверен, она сказала, что умереть — лучший путь, единственный, потому что пропасть — это когда ты просто уходишь одной ночью, прочь от фургона, прочь от команды, и становишься одним из них, одним из потерянных, что ходят-бродят, пока их не поймают. Но когда я напомнил ей про Уэсли, она просто отвернулась и стала возиться со стволом. Тогда я дождался тишины и спросил Мистера Боуна, а он говорит, не надо об этом думать. Но Уэсли же потерялся, говорю я. Да, Уэсли потерялся, — и в Мистере Боуне что-то меняется тогда. Но он вернётся к нам, говорит он. А я спрашиваю, что это значит. А он говорит: так же, как Иди вернулась к нам.

Сегодня мы взяли одного, или двоих? Не помню.

Этой ночью мы взяли нескольких, кажется. Просто я теперь не могу оторвать глаз от Иди, зная, что она потерялась, а потом вернулась, и теперь она следопыт и может легко находить потерянных. Может, нужно потеряться, чтобы находить потерянных, чтобы стать следопытом. Может, это и имел в виду Мистер Боун, когда сказал, что следопытом надо родиться, потому что уж точно нужно переродиться, чтобы потеряться. И мне страшно, страшно, что я родился таким, с потерей внутри, и что однажды я просто уйду и не вернусь.

Этой ночью мы поймали кое-что. Что именно? Вся команда была подавлена. Потому что разве не в этом кошмар: поймать тех, кто потерялся, и чтобы они обернулись, и не захотели возвращаться. Не как Иди, она вернулась с умением находить и выслеживать, а сейчас все просто взбесились по-настоящему. Должно быть, это Уэсли. Это бедный пропавший Уэсли попался нам, но Мистер Боун не хочет говорить об этом, Иди — на грани, а Шива просто сидит и без конца чистит ствол, и Клингфильм даже о деньгах больше не болтает — вот как всё плохо. Но у нас была работа. И мы её сделали. Мы вышли, поймали его, убили, я оттащил его назад и снял с него шкуру. У нас была работа.

Этой ночью мы взяли двоих с половиной. Мы сработали на славу, и все ликуют, потому что никто и никогда раньше не ловил половинку. Это не совсем половинка, просто мы так называем их, когда они в состоянии перехода. Так или иначе, это большая редкость, так что премия наша, стопудово. И все говорят, что я молодец, даже Клингфильм, потому что я помог поймать эту половинку. Это первая моя добыча, и она оказалась особенной. А потом мы просто ехали сквозь ночь и пели.

У старого Тома Шарпсоу была такая история, что из Города никто никогда не уезжает, вот почему кладбище такое переполненное. Вот почему все надгробия стоят вплотную, царапая друг друга. Вот почему земля такая высохшая. Вот почему жилой район такой мрачный. Вот почему еда такая отвратительная. Вот почему автобусы всегда останавливаются на окраине. Вот почему у нас нет футбольной команды. Вот почему окна всегда разбиты. Вот почему дороги извиваются и постоянно встречаются сами с собой на полпути. Вот почему солнце работает как лампочка в холодильнике, а дождь — как смыв в туалете. Вот почему все мы, девочки, носили спортивные костюмы из мешковины. Вот почему в местной библиотеке все карты города лежали на полках с литературой по половому воспитанию. Вот почему на часах Ратуши только одна стрелка и семь цифр. И она движется назад. Вот почему, говорил он. Вот почему, вот почему.

Старый Том жил наверху в «Исчезающем Дворце». Так назывался игровой зал, прямо по соседству с кладбищем. Чтобы попасть туда, нужно было перешагнуть через упавшие камни — то, что называли «сумасшедшей мостовой мертвецов». Мы, дети, постоянно торчали в «Исчезающем Дворце», потому что больше-то делать было нечего, разве что на Фабрику, но та была слишком хорошо охраняема. Игровых автоматов там было шесть. Пять, если честно, потому что один был только для взрослых. Это был знаменитый аппарат «Интравенус».

Вот и всё развлечение, какое можно было найти в Ползучем: просто думать о том, чем занимается прекрасная девушка Интравенус. Мы просто решили, что автомат женского рода, это как-то само собой чувствовалось.

Ползучий. Звучит как странное название для места, но поверьте, если вам когда-нибудь не повезёт свернуть не туда, и вы окажетесь здесь, вы сразу поймёте, откуда взялось это имя. Это где-то к северу от Манчестера, по крайней мере, так нам в школе говорили. Точное место я не укажу, мало ли, вдруг вас потянет. В общем, я здесь родилась, это моё оправдание. Говорю «родилась» — но в Ползучем никто, строго говоря, не рождается. Ты просто просыпаешься однажды и обнаруживаешь себя здесь, один в чужой кровати, идти больше некуда, и тогда до тебя доходит: вот чёрт, да я же тут уже всю свою жизнь провёл, и что теперь? Но, как говорил Том, слова «побег» в словаре нет. Поверьте, я проверяла.

Автоматы в «Исчезающем Дворце» работали только на старые деньги. Так что, когда ты подходил к обменной кассе и протягивал свои карманные, Том выдавал тебе маленькую горку старинных монет. На большинстве из них была голова какого-нибудь короля, Карла III или кого-то ещё. И почти на всех были следы зубов на мягком металле. Некоторые были искусаны так сильно, что даже не работали в автоматах. В любом случае, автомат «Интравенус» запускался только от одной особой монеты, которую нам так и не довелось увидеть. Том держал её в коробке под прилавком. И он сидел там, читая свою газету, пока мы, молодёжь, играли в детские игры. Время от времени он что-то бормотал про состояние мира, то есть, конечно, состояние города.

«Ползучая Газета» была тонкой, в четыре страницы. Выходила раз в месяц. Всегда четыре страницы, даже когда не хватало новостей или объявлений, чтобы их заполнить; в такие разы они просто оставляли пустые места. Иногда оставляли целые страницы пустыми. Один раз вся газета была пустой, кроме заголовка. Когда новости были, то обычно о переполненности кладбища или о кампании по избавлению от автомата «Интравенус». Иногда сообщалось о новейшем продукте Фабрики. Только для этого я её и читала — чтобы посмотреть, что Фабрика выдала в этом месяце. Она всегда выдавала одну вещь в месяц.