Чтение онлайн

* Речь почти наверняка о «Секте Феникса», впервые вышедшей на испанском в сборнике «Юг» и стоящей непосредственно перед одноимённым рассказом в последующем сборнике «Вымышленные истории», переведённом и на английский. То ли Нун что-то путает, то ли намеренно нас мистифицирует, то ли врут общедоступные библиографические данные.

26 – Добраться живым домой (с переходом в микс): (Getting Home Safely (in the mix))

Ещё одна история из жизни. Или, вернее сказать, сон из жизни. Который приснился мне довольно давно и с тех пор не отпускал. Я склонен считать его одним из самых ранних отправных пунктов, из которых выросла концепция «Вирта».

27 – Пиксельное лицо: (Pixel Face)

Ключевой текст. Ещё одна возможность взглянуть на юные годы и свершения мисс Хобарт, и, само собой, Джазира Малика. Но главное здесь — это голос, голос рассказчика. Когда пишешь рассказ или даже роман, первое дело — выбрать для него подходящий голос. Вслух я его читаю с дурацким манчестерским акцентом, и аудитория помирает со смеху, особенно на первой странице. И ещё мне нравится мораль рассказа, замкнутая на себя мораль группы отморозков. Чтобы писать, нужно быть открытым новым идеям. Нужно уметь, смотря по телевизору передачу, где лица юных преступников закрыты размытыми пикселями, задать себе вопрос: «А что, если на самом деле там чье-то чужое лицо?» У меня нет специальных рецептов относительно того, как научиться генерировать идеи, но я знаю, что чем больше ты это делаешь, тем лучше у тебя получается. Довольно скоро ты уже почти ни на что не можешь смотреть, не задавая себе вопроса: «Что, если?» Что, если, что, если, что, если. Когда главная картинка зафиксирована, ты решаешь, к какому месту рассказа она относится, в чём её эмоциональное значение, а дальше уже пишешь о том, что было до, и о том, что после. «Крылатый мой охранник в колеснице» — искажённая цитата из стихотворения Эндрю Марвелла «К стыдливой возлюбленной»*.

* Как и отмечено должным образом в сноске к рассказу.

28 – Стигмата: (Stigmatica)

Побег, пущенный в сторону предыдущим рассказом. Несложная переделка старой, старой темы. Каинова печать. Помню, как-то читал рассказ про парня, который убил мастера татуировок, после чего обнаружил, что татуировки начали расти прямо у него на теле*. С моей стороны фактически — бесстыжий плагиат.

* Чем-то похоже на «Иллюстрированного человека» Брэдбери, но вряд ли оно, пусть выглядит и знакомо.

29 – Аутопсия колибри: (Autopsy of a Hummingbird) (“Вскрытие свиристеля” в ориг. переводе статьи)

Самое любимое из моих названий*. Сам рассказ не вполне его достоин, и задним числом я теперь не вполне уверен и в его сексуальной подоплёке. Как ни странно, вырос он из истории про «Экстравирт»: идея заключалась в том, что у каждого робо внутри имеется подобная машина, а кормить её следовало через рот на животе. Робо по какой-то причине называли устройство «сутенёром», понятия не имею, отчего. Так или иначе, идея убежала из рассказа, чтобы зажить собственной (не вполне пристойной) жизнью. Что хотите, то и думайте.

* И, разумеется, уже в силу этого – кошмар для переводчика. Хотя что-то вроде бы вытянуть удалось.

30 – Из книги о нимфоматизации: (from The Book of Nymphomation)

Очень ранний и очень отличающийся от заключительной версии черновик «Нимфомации» должен был включать в себя страницы из этой загадочной энциклопедии. Здесь — всё, что я успел набросать.

31 – Тень где-то рядом: (Somewhere the Shadow)

Что сказать по этому поводу? Рассказ писался в самых причудливых чувствах. Всё вновь разворачивалось в процессе, без первоначального плана. Идея пришла, когда я оговорился, произнося слово «феромоны». Феро-номы. Феро-гномы*. Вот так совершеннейшая банальность порождает извращения. Вместе с «Экстравиртом» и «Аутопсией колибри» я классифицирую этот рассказ как очень «английский», поскольку он затрагивает нашу национальную фиксацию на сексуальности как на чём-то отдельном от тела. Я мог бы рискнуть заявлением, что пытаюсь исцелить этот болезненный разрыв тем, что помещаю его в фокус. Вот только я не слишком уверен, насколько такого «помещения в фокус» достаточно. И ладно бы только это, дальше я ввожу в рассказ серийного детоубийцу. Что вряд ли повышает шансы. Оправдывает ли концовка всё это валяние в грязи? Не знаю, но хотел бы сказать, что считаю свою работу морально оправданной. И поэтому, наверно, никогда не напишу ничего «сомнительного»; как бы глубоко я ни погрузился во мрак, я постараюсь дать истории ту или иную возможность вытянуть себя наружу. Показать отблеск надежды. Кондитерская фабрика, появляющаяся в этом и некоторых других рассказах — это фабрика «Маквитиз», неподалёку от которой я жил в Манчестере. До неё была добрая миля, но в определённое время, отчего-то чаще всего по ночам, к нам доносился производственный запах. Воздух заполняли густые ароматы пшеницы, овса и шоколада. Полицейскую зовут Кинси в честь знаменитых «Отчётов Кинси» о сексуальном поведении человека.

* Начальное «г» в английском слове gnomes не читается. Скажем, в одной из повестей Баума подземные карлики так и зовутся nomes.

32 – Зов странности: (Call of the Weird)

Один из моих первых рассказов, написанный для «Большого дела». Он мне до сих пор нравится, пусть даже из чисто сентиментальных побуждений. Версия для «Пикселя» несколько отредактирована.

33 – Даб-шиз-даб (ремикс ползучего короля-пса): (Dub Weird (crawling kingdog remix))

Просто забава. Я исполняю его вживую, то есть пою. Вернее, напеваю. Аудитория всякий раз в шоке, возможно, из стыда за меня. Я ведь, по сути, не умею петь. Если б умел, то не писал бы. Всё, что я делаю — это фактически моя попытка запеть. Не забывайте про то, читая мои творения, в этом — истинный к ним ключ. Natty furlocks and ting — фраза в стиле регги. Примеры её правильного использования можно найти в хите Антеи и Донны Uptown Top Ranking*.

* Если последовать этой рекомендации, можно прийти к выводу, что and ting в данном случае — «неопределённый артикль», что-то наподобие «и ваще». Но фраза в любом случае выпала из перевода, со стихами, особенно «размерными», оно неудивительно.

34 – Машина харизмы: (The Charisma Engine)

Происхождение этой вещи довольно занятное. Меня попросили написать рассказ для ежегодной антологии новой литературы Британского совета. Я сочинил нечто довольно сложное с участием виртуальных скейтбордистов и детей, лишённых тени, увязав всё это с безумной идеей зловещей компании, пытающейся вернуть к жизни принцессу Диану! Ну да, была годовщина её гибели, которая навела меня на мысль, что харизма являет собой форму энергии. Та, кого чаще всего на свете фотографировали, всё такое. Я показал рассказ нескольким людям, все они сказали, что это уже лишнее, это чересчур. Тогда я убрал все отсылки к концентратору харизмы, оставив рассказ «Девушки забвения», опубликованный в восьмом выпуске антологии «Новая литература». Идея же с харизмой некоторое время провалялась в виде кипы заметок, пока меня не посетила мысль изложить её в форме пародии на Герберта Уэллса. Не то чтобы я был в таком особо силён, но, как я уже упоминал, мне хотелось продемонстрировать в «Пиксельном соке» все свои таланты, что подразумевало и разнообразие стилей. Мне кажется, там есть довольно удачные строки, и в целом ощущение тоже достаточно мощное. Забавно, сколь немногие обратили внимание, что рассказчика в этой истории зовут Ньюн.

35 – Космическая тоска и сердца-корабли: (Spaceache and Heartships)

Эта картина (мальчик с луной в животе) сидела у меня в мозгах не один год. Время от времени я делал очередную попытку куда-нибудь её пристроить. Не уверен, насколько оно мне удалось в этой версии, может статься, она слишком легковесна, чтобы передать истинную поэтическую мощь картинки. Ну, хоть название годное. Селена — богиня луны у древних греков. Финальная строка — бесстыжий оммаж Дж. Г. Балларду*. На мой взгляд, это самый «странный» из рассказов сборника. Дальше градус снижается, мы берём курс обратно к Земле.

* К сожалению, переводчик не может похвастаться, что определил «источник» для оммажа.

36 – Даб-корабли (блюз для пропавшего астронавта): (Dubships (blues for a lost astronaut))

Это мой самый любимый их всех ремиксов, в том смысле, что он, на мой взгляд, действительно добавляет нечто к самому рассказу — если угодно, даёт ему душу и сердце. Его мне тоже доводилось «петь» во время живых выступлений. Иногда меня спрашивают: для кого я пишу? Есть ли у меня конкретное представление об идеальном читателе? Ну так вот, представление имеется. Это не реально существующий человек, просто образ у меня в голове. Читательница, ей двадцать один год, и она подмечает все до единого нюансы в моих работах! Вот вам иллюстрация: первая часть «Пиксельного сока» носит название «Ароматы иллюзий». В «Даб-кораблях» присутствует строчка «иллюзия взлёта». Идеальная читательница тут же замечает каламбур: illusion’s ascent это всё равно что illusion’s a scent. Иллюзия как аромат, иллюзия как запах. Но если связь вам в глаза не бросилась, переживать не стоит: идеальная читательница — персонаж мифический*.