Чтение онлайн

— Следователь, который ведет дело о нашей… о твоей аварии. Пока ты был в реанимации, его к тебе не пускали, но теперь… — Полина говорила, буквально выдавливая из себя слова. Разговор явно давался ей с трудом, но Диме сейчас не было дела до ее переживаний.

— Да ты скажешь, в чем дело, в конце концов! — крикнул он, привстав на кровати.

— Тише, успокойся! — тоже повысила голос Полина. — И немедленно возьми себя в руки, иначе придется отложить этот разговор.

Ее суровый тон подействовал отрезвляюще. Дмитрий глубоко вздохнул и откинулся на подушку.

— Извини, — пробормотал он. — Я тебя слушаю…

Полина снова подошла к окну, остановилась, отвернулась и заговорила, не глядя на собеседника.

— Я сказала тебе неправду, Дима. Последствия аварии… Они намного серьезнее.

— Надя?.. — уточнил он, отчего-то шепотом.

Полина кивнула, все еще не оборачиваясь.

— С Надей, увы, далеко не так благополучно… Ее действительно вытащили из машины живой и отвезли в больницу со множественными травмами и переломами. Но она… Она не выжила, Дима. Скончалась за день или два до того, как ты пришел в себя.

— А Кристинка?.. — Дмитрий сам не узнал своего голоса. Задал этот вопрос и понял, что спрашивать, в общем-то, уже нет необходимости — он заранее знал ответ. Сам не понимал, откуда, но знал. И не сомневался, что ответ будет ужасный. Что сейчас ему сообщат самую страшную новость из тех, что он когда-либо получал в своей жизни.

У Полины задрожали плечи, но интонация была спокойной, даже слишком спокойной… Какой-то механической, как у автомата.

— Кристина погибла сразу же, на месте аварии. Мгновенно. Она не мучилась.

Она говорила еще что-то, но Дима этого уже не слышал. Внезапно в светлой, ярко освещенной заходящим майским солнцем палате наступил кромешный мрак. Дмитрий снова потерял сознание.

Очнувшись, Дима почувствовал себя странно, он снова, как и недавно, не мог вспомнить, что действительно происходило с ним в последнее время, а что только привиделось. Было такое ощущение, что Полина сделала ему какой-то укол, но с какой стати она стала бы его колоть? Наверное, ему все-таки это приснилось… Что ж ему опять так плохо? Снова вернулась головная боль… Дима приоткрыл глаза, увидел, что вокруг темно, и вновь опустил веки. Да, ему действительно плохо, очень плохо. Но это не просто физическое недомогание, его угнетает что-то еще, что-то ужасное, что произошло совсем недавно… И произошло здесь, в больнице. Больница… Полина… Авария… Ну, конечно же, авария! Авария, в которой погибли Надя и Кристинка. Именно это и сказала ему вчера Полина.

Страшное воспоминание навалилось тяжелым душным одеялом, парализовав, казалось, и сознание, и тело. Разум отказывался верить в слова Полины, и чувств тоже не было никаких, одна тупая опустошенность. Дима не знал, сколько времени пролежал вот так, в темноте, не шевелясь, с зажмуренными глазами, пытаясь свыкнуться с мыслью, что его близких больше нет. Но это оказалось совершенно невозможно.

В памяти отрывочно, словно в калейдоскопе, всплывали и тонули яркие картинки его семейной жизни. Смешное, красненькое и сморщенное личико спящей дочки, утопающее в кружевах конверта для новорожденных — именно такой он впервые увидел Кристинку, когда ему, новоиспеченному молодому папаше, торжественно вручили в вестибюле роддома атласный розовый сверток. Шепот Нади в полумраке в ту новогоднюю ночь, когда они впервые оказались в постели. В комнате холодно, на окнах морозные узоры, а им жарко не столько от старого одеяла, сколько от объятий… Вкус копченой рыбы на кусочке серого хлеба, которым Надя как-то угостила его в перерыве между институтскими занятиями… Прохладный и дождливый день первого сентября, в который они с Надей впервые вели в школу светящуюся от гордости и радости дочку в новеньком красном платье и с огромными белыми бантами на тоненьких русых хвостиках. Волосы у Кристинки всегда были жидковаты, как у матери, и она упорно не хотела стричься, потому что длинные волосы — это модно. Надя ее несколько раз уговаривала сделать стрижку, но Кристина ни в какую не соглашалась. Она иногда бывает очень упрямой, его дочь. Вернее, бывала упрямой. А теперь ее больше нет. И Нади нет. Они больше никогда не вернутся к нему, никогда не заговорят с ним. Он больше никогда не увидит их, во всяком случае, живыми. Хотя, наверное, и мертвыми тоже. Полина говорила, что он долго был в коме, так что Надю и Кристинку, наверное, уже успели похоронить. Их, таких живых, родных и милых — похоронить. Положить в деревянные ящики и закопать в холодную землю. Не выдержав этой мысли, Дмитрий застонал, сжав зубы, и разом нарушил этим звуком ночную тишину палаты. Вспыхнул свет, Полина подбежала к нему. Дмитрий плохо помнил, что было дальше. Кажется, он плакал, может быть, кричал… И точно — теперь Дмитрий уже не сомневался в этом — Полина сделала ему какой-то укол. После чего он вновь провалился в забытье.

Следователь оказался невысоким, голубоглазым и очень молодым — ему было года двадцать два, двадцать три максимум, а выглядел он еще моложе. Его было проще принять за студента, новобранца или даже за старшеклассника, чем за дипломированного юриста. В любой другой ситуации обращаться к нему по имени-отчеству, да еще такому длинному и трудно произносимому — Александр Александрович, — без улыбки было бы нелегко… Вот только сейчас и Полине, и Дмитрию было совсем не до улыбок. Полина очень решительно настояла на том, чтобы ей разрешили присутствовать при беседе, а у следователя даже не хватило духу возразить. Она отказалась присесть и расположилась на своем любимом месте у окна. Всем своим видом Полина давала понять, что готова вмешаться в разговор в любую секунду, если что-то пойдет не так или Дмитрию вдруг станет хуже.

Служитель закона неловко пристроился на стуле напротив кровати Дмитрия, наклонился вперед, положив руки на колени, и стал задавал типичные вопросы.

Когда с заполнением «шапки» протокола было покончено, юный Александр Александрович попросил Дмитрия припомнить все подробности дорожно-транспортного происшествия. И тот, хотя и не смотрел в сторону окна, но боковым зрением все же отметил, как напряглась Полина. Видимо, переживала за него. Что ж, неудивительно. Дмитрий, конечно, все еще никак не мог смириться с мыслью о гибели своих близких и притом не сомневался, что это еще только цветочки, последствия шока. Ягодки, то есть настоящие переживания, начнутся позже, когда шок пройдет, и будут они куда сильнее… И разумеется, ему сейчас совершенно не хотелось разговаривать со следователем, но Дмитрий понимал, что сделать это необходимо, чем быстрее будет покончено с формальностями, тем лучше. Так что он собрался максимально добросовестно выполнить то, что от него требовалось, закрыл глаза и сосредоточился на воспоминаниях.

До этого момента в его сознании еще не было четкой картины случившегося, воспоминания казались отрывочными и нечеткими — все было словно в тумане. Но теперь Дмитрий постарался максимально сконцентрироваться, чтобы припомнить все детали происшествия на дороге, и это ему удалось — события начали постепенно вырисовываться в памяти, точно фотография, опущенная в проявитель. Ночь, сильный дождь, мешающий хоть что-либо разглядеть в темноте, ухабистая дорога, идиот-водитель в машине, следующей за ними, — в таких условиях только идиот решится пойти на обгон! Дмитрий, с трудом разглядевший свет фар в зеркало заднего вида, вынужден был принять вправо, чтобы пропустить этот автомобиль на узкой дороге. Он съехал на обочину, и, очевидно, его «Форд» заскользил на раскисшей от дождя земле и врезался в столб.

Дима начал рассказывать все это следователю, но вдруг замолчал на полуслове, выудив из туманных недр памяти еще одну подробность. Крайне неприятную подробность: свое самочувствие. Он ведь тогда клевал носом за рулем, почти засыпал… И причиной тому был не дождь, не позднее время и не изменения в атмосферном давлении. А «мерзавчик» коньяка, который Дима выпил за час или два до аварии в придорожном магазине. Он отчетливо вспомнил, как покупал коньяк, еще продавщица была такая толстая-претолстая крашеная блондинка, как пил его, что думал при этом… А потом ехал и чувствовал, как кружится голова, слипаются глаза и рассеяно внимание…

Пораженный страшной догадкой, Дмитрий умолк и нервно сглотнул. Неужели авария — не случайность? И дело не в погоде и не в другом водителе, а в нем самом? В том, что он был нетрезв?

«Так это я во всем виноват! Своими руками собственную дочь и жену на тот свет отправил… — пронеслось у него в голове. — Убил… сам… Кристинку… Надюху… Нет, нет, этого не может быть!»

Но память с садистской настойчивостью теперь обнажила перед ним все мельчайшие подробности того вечера. Жара, страстное желание выпить пива, придорожный магазин с толстой продавщицей, жвачка в сочетании с «Антиполицаем», подозрительное выражение лица Нади, темная дорога с редкими фонарями, мерный убаюкивающий стук капель по капоту, состояние полусна-полубодрствования, сплошная стена дождя перед лобовым стеклом, свет фар сзади, рывок в сторону, удар… Калейдоскоп событий вихрем закрутился перед глазами, и трагическая мозаика складывалась в голове все быстрее.

— Господи, что же я… Как же… — забормотал Дима.

Он не мог подобрать слов, не знал, как быть, что говорить, что делать. Все происходящее казалось дурным сном, кошмаром, который скоро закончится, обязательно должен закончиться… Диме отчаянно не хотелось верить в то, что произошло, но он уже понимал, что именно так все и было. Виноват не водитель, ехавший сзади, а его, Дмитрия, состояние. Он сам! Только он и никто другой.

И снова перед глазами возник знакомый белесый туман, но теперь он вызывал не досаду, а ужас. Хотелось бежать, кричать, колотить руками и ногами по постели — все, что угодно, только чтобы больше не видеть этого кошмарного тумана… Тумана, который — Дима откуда-то это твердо знал — скрывал от него Надю и Кристинку. Мертвых Надю и Кристинку. Погибших из-за него.