Чтение онлайн

2. Относительно Флор[ентины] С[утро] мы знаем, что осенью 1933 года она купила картину. В 1934 году в нашу бытность в Нью-Йорке она дала на «Урусвати» по ходатайству Юрия 1700 долл[аров], из них тысяча была переведена на «Урусвати», а семьсот и до сих пор не были переведены Хоршем. Ведь она давала чеком на «Урусвати», а Хорш получал по нему. Не может быть и речи о том, чтобы я изменил назначение этих семисот долларов. Предполагалось, что и остаток чека в семьсот долл[аров] будет переведен в «Урусвати», но, как Вы отлично знаете, методы Х[орша] сказались и в этом. Осенью 1934 года мы были в экспедиции, и потому только Вы можете знать, как именно была дана в залог Сутро моя картина и на что именно пошли полученные от нее деньги. Во всяком случае, я этих денег не получал, точно так же здесь эти деньги получены не были. Теперь все минутсы из Нью-Йорка и прочие документы находятся у Вас. Юрий писал лишь о пожертвованиях на «Урусвати».

3. Очень характерно сообщение Зины о Тарух[ане]. Посылаем Вам для Вашего личного сведения копию моего письма к нему. Нет ли ответа от Зюмы? Также что именно писал Ачаир, ибо Зина поминала о каких-то глупостях?

4. Очень радуемся, что Вы сохраняете такое хорошее мнение о Плауте. Даст Бог, когда они выиграют дела, то и их материальное и всякое другое положение улучшится. Ценно слышать, насколько Пл[аут] занимается делом Музея. Но пусть будут они на бессменном дозоре, ибо, как видно, они имеют дело с отъявленными преступниками, которые пойдут решительно на все. Но, быть может, именно неслыханная злоба толкнет преступников на еще какие-либо неосторожные и губительные для них шаги.

5. Теперь Вы уже имеете собственноручную копию Таубе письма, в котором Х[орш] сообщает Таубе о своей отставке из Постоянного Комитета. Наверное, Вам потребуется оригинал этого письма, и потому для ускорения в неотложной форме затребуйте через Шкл[явера] и самый оригинал. Полагаем, что адвокаты могли бы запросить об этом Шкл[явера] и это обстоятельство его подстегнет. Очень характерно, что Х[орш] известил об этом лишь Таубе, но в письме к Шкл[яверу] и Стуре именно это обстоятельство было с какою-то целью пропущено. Весьма важно известить Шкл[явера] о том, что уход Боргеса связан исключительно с его отъездом и преступники с явно злобною целью включили и его имя в свой навет. Кроме того, очень важно сведение о том, что Боргес считает задачи Постоянного Комитета уже выполненными, потому-то более полезно иметь Общества, посвященные идее [Пак]та и Знамени Мира, не связывая себя никаким бывшим Постоянным Комитетом. Спросите адвокатов, не следует и всем нам выйти из Постоянного Комитета по причине, что, по нашему заключению, он уже выполнил свои функции? Запросите адвокатов и сообщите нам их мнение. Ведь кроме нас сейчас в Комитете оставались Альфаро, Форман и Шкл[явер], но Вы могли бы немедленно разъяснить Альфаро о том, что его участие в новом Обществе было бы высоко оценено. Впрочем, предоставляем адвокатам решить. Если бы такая версия оказалась приемлемой, то мы все также сообщили бы г-же де Во, Марену и пр[очим] о нашем выходе за окончанием Постоянного Комитета и вследствие основания нового Общества.

6. Постоянно думаем о деятельности Клайд. Ведь если бы дело с картинами в ее галерее задержалось, то, как мы уже писали, могли бы найтись и другие картины. Ведь уже наступило летнее время, и дни летят необыкновенно поспешно. Потому пора предвидеть ближайшее будущее.

7. Я уже писал Зине, что она может вместо дипломов пока до конца года выдать временные свидетельства, подписанные ею. В учебн[ых] завед[ениях] это делается весьма часто, затем, по изготовлении дипломов, свидетельства на них обмениваются. Помню, что при окончании Академии Художеств мы получили диплом более чем через год. Наверное, Зина уже побывала в Олбани. Действуя порознь, Вы можете покрыть большее количество друзей и учрежд[ений]. Часто люди предпочитают говорить с глазу на глаз. Конечно, у таких друзей, как Ст[окс] и др[угие] лично знакомые, полезно иногда бывать и вместе. Было ли собрание Комитета Друзей и нового Комитета?

Е. И. все еще очень слаба. Шлем лучшие мысли, сердцем и духом с Вами,

Н. Р.

As regards the Indicated names, these are names of persons and not of cities. Martin refers to Clyde’s friend. O’Connor, Sylvester and Keanely are as mentioned in your last letters[325].

90

Н. К. Рерих — Г. Плауту и Г. Дэвису*

18 мая 1936 г.[Наггар, Кулу, Пенджаб, Британская Индия]

Уважаемые г-н Плаут и г-н Дэвис!

Благодарю Вас за письмо от 9 апреля, а также за копию Вашего заявления относительно клеветнических измышлений в газете. Написано по-настоящему сильно и содержит все истинные факты. Давайте надеяться, что и в этом деле справедливость восторжествует. Сожалею, что Ваши убедительные аргументы в деле о налогах до сих пор не были должным образом приняты во внимание. Я уверен, что когда Вы усилите их еще и письменными показаниями под присягой и свидетельствами г-на и г-жи Лихтман, мисс Грант и майора Фелпса Стокса, то дело войдет в более благоприятную фазу. Действительно, трудно поверить, что Департамент может оспаривать истину, которая так очевидна и несомненна в нашем деле. Только преднамеренный, заранее продуманный злой умысел мешает увидеть, где правда.

Мы желаем Вам всяческих успехов и очень рады слышать от Вашего друга искреннюю похвалу Вашей энергичности и пониманию.

Искренне Ваш.

91

Н. К. Рерих — З. Г. Лихтман, Ф. Грант, К. Кэмпбелл и М. Лихтману

21 мая 1936 г.[Наггар, Кулу, Пенджаб, Британская Индия]

№ 67

Родные З[ина], Фр[ансис], Ам[рида] и М[орис], всего только два дня, как начало как будто возвращаться здоровье Е. И., а сейчас опять хуже — большие боли, бессонные ночи — очень тяжко. На чем у вас окончится дело на летний срок? Между прочим, остался ли в чем-либо протест против самовольного снятия титула Музея? Помнится, об этом на первом суде заявлял наш адвокат, но было ли по этому поводу оставлено какое-то письменное свидетельство? Имел ли наш Комитет об этом суждение? Ведь если в будущей истории дела не останется никакого следа общественного к этому акту отношения, то в истории этого дела останется как бы необъяснимый пробел. Конечно, ни для кого не секрет, что Леви хотел бы изгнать и уничтожить совершенно не только нас и вас, но и истребить и самую память об имени. Вполне естественно, что служители тьмы имеют такое задание. Но раз эта их задача так очевидна, то необходимо и оставлять осязательные вехи, как именно происходило противодействие злу. Так мы представляем себе, как Вы все четверо вместе читаете наши письма и делаете себе отметочки всего, что может быть применено немедленно. Все это темное предательское дело прежде всего показало всем нам, насколько важно иметь письменные удостоверения и свидетельства всему происходящему. Многие обстоятельства настолько очевидны, что как бы на первый взгляд и не вызывают необходимости письменного их подтверждения. Но все Вы уже видели, насколько каждая строчка письма, писанного десять, двенадцать лет тому назад, является желательной и нужной. В свое время из доверия и деликатности многое из методов Леви письменно не фиксировалось, а теперь все мы видим, что именно это доверие было неуместным. Может быть, весьма хорошо, что сейчас дело отложено, это дает возможность для новых полезных накоплений в Америке. Но если злоумышленники опередят в своих клеветнических накоплениях, тогда сама идея отложения дела вместо пользы принесет лишь вред. Лишь бы только общественное мнение не привыкло к создавшемуся положению. Вы помните, какое количество сильных писем в деле ресивера получали адвокаты и Комитет противной стороны от друзей наших и Музея, и эти письма имели огромное значение и навсегда остались осязательным доказательством силы культурных воздействий. Теперь было письмо Косгрэва, Стокса, затем писала Сутро и, кажется, будет писать Леонтин. Наверное, в Вашем Комитете в журналах заседания его рекордируются все такие благотворные выступления. Иначе получилось бы, что по делу ресивера остались осязательные свидетельства, а теперь при деле гораздо более возмутительном рекорд не составится. А ведь такой рекорд есть страницы истории культуры Америки.

К нам не дошел журнал заседания собрания Комитета, а без такой записи и само существование Комитета будет не рекордировано и утеряет свое значение. Вероятно, наш Комитет очень негодует на газетную клевету, которая, как видите, ползает и до сих пор по миру. Вот, посылаем Вам еще вырезку газеты из Аделаиды, Австралия. Вырезка дошла только теперь — значит, клевета, пущенная к февралю, вращается в мире даже к концу мая. Очень любопытно отметить, что какая-то злобная рука в Вашингтоне особенно направила эту клевету по британским колониям. Во всех таких подробностях чувствуется не только предумышленность, но и большая техника. Впрочем, ни Вы, ни мы не сомневаемся, что у ярых такая техника существует. Лишь бы только адвокаты не упустили каких-либо возможностей или сроков. Конечно, мы им доверяем. Если они полагают, что мое письмо к Кузену не ко времени и даже идея делегации сейчас не нужна, — пусть будет так. Но все-таки, как Сказано, всякое благородное действие и выступление приветствуется. Также если адвокаты предполагают с противной стороны какое-то политическое воздействие, то ведь и они должны озаботиться эквивалентом. Если бы они сказали Вам, какой именно эквивалент им желателен, то, быть может, через каких-либо друзей и можно бы достичь желательных сношений. Хочется всеми силами помочь положению вещей. Как видите, предоставляем адвокатам все поле действий, но, быть может, им какие-либо подкрепления нужны и было бы непростительно не озаботиться такими возможностями своевременно. Всякое упущение уже восполнить нельзя. Можно выдумать многое новое, но прежнее уже будет упущено. Все эти мысли приходят в голову особенно настойчиво ввиду наступления долгого летнего срока. Мало ли что тьма может измыслить за эти несколько месяцев! Уже давно не слышим и о Народном. Между тем у него бывают любопытные сведения даже из-за границы. За все это время было полное молчание со стороны Т. Шнейдера — любопытно знать причины. Бывала ли у Вас Петти Хилл — ведь она вращается в многолюдных кругах? Выписывайте на особый листок все поминаемые имена и распределяйте их между Вами четырьмя для сношений, кто кому ближе.

Предполагал сегодня получить Ваши письма, но их не было. Вообще, за последнее время почта довольно нерегулярна. А между тем, наверное, каждый день у Вас происходят какие-то события. Ведь жара очень напоминает адово пекло, в котором темные силы особенно благодушествуют и действуют. Знаем, что Вы так же, как и мы, находитесь на несменном дозоре, и все-таки рука как-то сама пишет о том, что многие новые злые измышления готовятся. Всякое колдовство, всякий темный навет заготовляется. Невероятно сказать, но ведь ни Вы, ни мы в конце концов не знаем, в чем именно нас обвиняют злоумышленники. Если они говорят о чем-то политическом, то ведь такое измышление настолько неправдоподобно, что и сами-то они в душе (если таковая у них осталась) в это не верят. Обвинять в некомпетентности в педагогическом деле они тоже не могут, ибо сами к этому делу вообще не принадлежали. Спрашивается, каковы же, наконец, формулы, изобретенные злоумышленниками. От Магоффина письма не было — надо думать, и вообще не будет, ибо он, вероятно, даже не воспитан настолько, как Авинов, чтобы понимать, насколько приличие требует отвечать на письма такого рода. Конечно, все мы не отвечаем на письма нинкомпупа, но это делается потому, что эта инфузория и не человек. С напряженным вниманием ожидаем, как развернется дело Клайд. Конечно, знаем, что Высшая Помощь там будет, но как бы не упустить сроки. Ведь при самой лучшей помощи нужны зоркость и находчивость. Уже достигнутое ею весьма важно, именно указывает и свидетельствует об этой Помощи. Шлем ей все наши строительные мысли и стрелы утверждения. Если бы из Вас троих кому-то понадобилось бы выехать из города, то пусть одному из остающихся будет дана им доверенность, ибо никогда не знаете, какое именно спешное действие может потребоваться.

У Е. И. отрава проникла в организм, которая вот уже более трех недель не может быть рассеяна. Вот и сегодняшняя ночь была чрезвычайно тяжкой. Берегите здоровье и не поддавайтесь мыслям о недомоганиях. Темные силы стараются воспользоваться такими обессиливающими мыслями. Каким благотворным оазисом является Аруна-фарм[326]! Какую замечательную страницу вписывает Амр[ида] в этот поход за Культуру. Как прекрасно, что Вы уже четверо в единении. И какой добрый воин — Инге! Все мы так ценим ее. Итак, шлем Вам, родные, все лучшие мысли к предстоящему бою и верим, что все участники похода за Культуру отстоят справедливость.

Сердцем и духом с Вами,

Н. Р.

92

Н. К. Рерих — З. Г. Лихтман, Ф. Грант, К. Кэмпбелл и М. Лихтману

24–25 мая 1936 г.[Наггар, Кулу, Пенджаб, Британская Индия]

№ 68

Родные наши З[ина], Фр[ансис], Ам[рида] и М[орис], посылаем Вам копию приветствия от Шанхайского Содружества. Итак, видим, что, если кто-то воображает, что нечто приостановлено, он очень ошибается. Также и во всех других странах все должно не только продолжаться, но и обновляться на новых путях. Очень ждем сведений, почему, по-видимому, второй Комитет все еще не состоялся. Если в нем должны были участвовать также и молодые друзья, то ведь это нисколько не отягощало бы первый Комитет. Как сказано — нужно ковать железо, пока горячо. Судя по Вашим письмам, второй Комитет должен был организоваться еще 12 марта, но, очевидно, какое-то обстоятельство помешало этому полезному накоплению сил. Мы уже писали, что между Комитетами должно было быть естественное сотрудничество и они не должны были ничем затруднять взаимную работу. Вполне естественно, что все эти Комитеты не должны состоять из тех же самых лиц. Сила их именно в разнообразии участвующих. Между прочим, мы еще не получили журнала заседания первого Комитета. Ведь, наверное, учредительное собрание его сопровождалось какими-то постановлениями, к которым присутствующие приложили руку, а отсутствующие могли постепенно присоединить подпись. Если бы собрание Комитета ничем не оказалось зафиксированным, то впоследствии какие-то злоумышленники могут сказать, что это было вовсе не образование Комитета, а просто приятельская случайная встреча друзей. Вы теперь сами видите, насколько каждое следственное действие должно быть закреплено бумагою, чтобы иметь впоследствии значение.