Чтение онлайн

Как стоит дело с выяснением гонорара Плаута? Судя по письмам Вашим, он уговаривался о пяти тысячах за оба дела (шеры и налоги) с Франсис. Но ведь это был лишь устный разговор, по-видимому, нигде не закрепленный. А Вы знаете, насколько цифры могут быть растяжимы, и это в конце концов может грозить большими неприятностями. Уже достаточно мы все пострадали от всяких вынужденных недоговоренностей со стороны Леви, лишь бы опять в той или иной степени не повторилось то же самое. Может быть, и Дэвид или Стокс могли бы помочь для установления яснодоговоренности. Мы отлично понимаем, что в разгар битвы нужно быть очень осторожными, чтобы не обескураживать защитников, но все же приходится заглянуть и в будущее, иначе недоговоренность может распуститься в опасный цветок. Неужели публишеры все еще не понимают невозможность приезда? Помимо всех прочих, уже давно перечисленных обстоятельств нужно иметь в виду психологию не только одной страны, но [и] международную, и нельзя допустить непоправимый вред для продвижения.

Сейчас получили сведения, что пианистка возвращается в Ам[ерику]. Хорошо, если бы Зиночка до приезда ее успела запросить ее письмом, в какой форме было ей сказано о запрете приезда на всю семью. Ведь письмо из Парижа говорило об этом весьма определенно, и такое обстоятельство не следует оставлять в пространстве невыясненным. Впрочем, вероятно, Зиночка уже запросила пианистку об этом и, может быть, уже имеет от нее ответ. Если бы оказалось, что нам из Парижа было сообщено не так, как было в действительности, то и такое обстоятельство нам нужно знать вполне достоверно. Ведь и там могут быть весьма любопытные вещи. Если публишеры все еще не понимают повелительных препятствий к приезду, то совершенно не понимаем, как они могут нас всех защищать. Понимают ли они накопления всего злоумышления Леви? Адвокаты должны понять, как давно готовилось злоумышление, задолго до 1934 года. Как искался наиболее благоприятный момент, чтобы присвоить шеры, и это произошло сейчас же по окончании реорганизации. Понимают ли адвокаты, что мой доверенный, имевший полную доверенность, воспользовался именно моим отсутствием, чтобы осуществить весь свой преступный план? Понимают ли адвокаты, что до сих пор я не знаю, в чем меня обвиняют злоумышленники? Оценивают ли адвокаты всю предумышленную подлость газетных заметок, появившихся накануне разбора дела? Если нас и Вас обвиняют в какой-то перемене отношения к делам, то пусть же, наконец, формулируют, в чем эта перемена выразилась. Если бы злоумышленники сказали, что они вообще были против наших мыслей о культурных кооперативах, то и сам Уоллес не стал бы делать взнос на Кооператив. Ведь с нашей стороны не только все было сделано, но, можно сказать, больше: маслоделательный сельскохозяйственный кооператив, конечно, в малом размере, но все же существует. Жизненность кооперативов так ярко изображена в последней книге Уоллеса, что можно легко подумать, не из наших ли доводов он почерпнул свою преданность кооперативному началу.

Посылаем Вам ревью за сент[ябрь] месяц, из него Вы видите, что Высшая школа Св. Миры просила мой портрет для Зала Героев. Не удивительно ли, что в то время, когда в одной стране меня именуют «спай» и «фрод», а в другой стране именно сопричисляют к героям мира. А вот такое обстоятельство тоже адвокатам ничего не говорит? Туман неосведомленности может быть опасен. Неужели они не видят жестокую несоизмеримость происходящего? Может быть, Вы уже слышали, что Билибин по приглашению уехал на родину. Сколько удивительных подвижек! О деятельности за сент[ябрь] не пишу, ибо она рассказана в прилагаемом ревью. Надеемся, что Общество уже инкорпорировано, это так важно! Если мудрое протяжение дела советуется для суда, то для Общества и культурных дел необходима была и есть всякая поспешность. Характерен поступок Мордкина — все это из той же Кауновской и Бринтоновской оперы. Недавно я послал Фокину «Врата в Будущее», также Москову и Гребенщикову.

Будьте в единении прочном, не дайте врагу торжествовать. Один за всех и все за одного.

Сердцем и духом с Вами,

Н. и Е. Р.

185

Н. К. Рерих — П. Ф. Беликову

5 октября 1936 г. Naggar, Kulu, Punjab, Br[itish] India

Дорогой Павел Федорович,

Шлю Вам искренний привет и желаю, чтобы здоровье Ваше окрепло. Все тонко настороженные духовно, конечно, особенно страдают и телесно в наше неслыханно напряженное время. Поистине, гремит Армагеддон. По всему миру несутся стенания о нерешенных проблемах. Но сердце человеческое давно решило все о земной жизни. В сердце человек знает все, но не может претворить в плотном слове. В искусстве иногда вспыхивают искры прозрений. Недаром именно творчество от древнейших времен, от Вед незапамятных считалось связью с Высшим. Пьете ли Вы валерьяновый чай, это незаменимый жизнедатель, если его употреблять долговременно и непрерывно. По чайной чашке вечером, перед сном. Вместе с сердечным приветом шлю Вам несколько последних открыток и мысль с пожеланием всего Светлого. Бандеролью пошлю Вам мою последнюю книгу «Врата в Будущее». Да пошлет Вам Преподобный Сергий силы и здоровье.

Искренно.

186

Н. К. Рерих — А. Кауну

5 октября 1936 г. Naggar, Kulu, Punjab, Br[itish] India

Дорогой Друг,

Девятого июня я послал Вам письмо воздушной почтой, а затем была послана статья «Борьба с невежеством»[549] и моя книга «Врата в Будущее». Так как посылки были на университет, в котором летнее время самое глухое, а ответа Вашего я еще не имею, то вполне естественно является предположение, дошло ли все это до Вас.

Нынче исполнилось 15 лет со дня нашей первой встречи, связью между нами была любовь к искусству и к русской литературе, о которой Вы так прекрасно писали. Между нами стояло незабвенное имя Леонида Андреева, а потому не могу допустить, чтобы какая-то преднамеренная хоршевская ненависть могла иметь хоть какое-либо значение там, где в основе лежат неувядаемые культурные ценности. В сроках встреч всегда полагаются в основу главнейшие причины и побуждения. Помнится мне, как-то злонамеренные люди пытались критиковать Вас, но я не только отверг такие попытки, но даже выбросил из головы имена самих клеветников. В Вашем первом письме Вы поминали о какой-то версии, полученной вами от наветчиков. Добрые друзья прислали мне несколько таких клеветнических сообщений — в копиях и в оригиналах. Будьте добры сказать мне, какие такие наветы сообщены и Вам, ибо совершенно теряюсь, что именно может быть измышлено, ибо в полученных мною копиях и оригиналах были какие-то необоснованные выкрики узурпаторов, явно преднамеренные и, как видим, давно предумышленные. Письмо Ваше лучше пошлите заказным, ибо в течение этого лета особенно много аэропланов погибло, и таким путем никогда не знаешь, что именно исчезло в пути. Вот и сейчас мы прочли сведения о еще одном аэроплане, везшем индийскую почту. Желаю Вам и Вашей семье всего светлого.

Искренно,

N. K. R.

187

Н. К. Рерих, Е. И. Рерих — З. Г. Лихтман, Ф. Грант, К. Кэмпбелл и М. Лихтману

5 октября 1936 г.[Наггар, Кулу, Пенджаб, Британская Индия]

№ 106

Родные наши Зин[а], Фр[ансис], Амр[ида] и М[орис], вчера американской почты не было — опасаемся, не попала ли она опять в упавший аэроплан. За это лето почему-то много англ[ийских] аэропланов погибло. Еще не имели Ваш ответ о Лиге Культуры. В апреле 1934 года у меня была бумага от нашей Лиги, из чего было видно, что Лига существует. Не в том дело, что она могла временно не собираться, но важен сам факт ее существования. С апреля [19]34 года до сегодня никаких данных об роспуске или о перемене правления Лиги мы не знаем — значит, Лига существует. Не забудем, что кроме Т. Шнейдера и Катрин в Лиге был и Радосавлевич, а такое участие при наличности всех его студентов, как [Вы] понимаете, весьма полезно. Мы еще не знаем, удалось ли кому-либо из Вас в течение этого года повидать Шнейдера или хотя бы по телефону переговорить с ним. Не думаю, чтобы он мог подпасть под чары хоршевской ненависти. Во всяком случае, эта организация будет в будущем нужна, и потому следует точнейшим образом выяснить ее положение. Не мог же Леви захватным порядком присвоить себе и эту общественную организацию. Непременно скажите об этом Миллеру. Так много вопросов повисло в воздухе, что постепенно нужно их выяснять. Вы помните, что Лига Культуры была совершенно обособленным учреждением от Музея, и потому всякие происходящие суды не могут касаться этой чисто общественно-культурной Лиги. Будем очень ждать Ваших разъяснений по этому вопросу. Также знает ли Миллер о декларации 1929 года, признающей Музей собственностью нации? Обратите его внимание на то, что бумага, всеми нами подписанная, была не просьбой о принятии, но именно нашей всеобщей непоколебимой декларацией. Подчеркиваю слово «Декларация», потому что злоумышленники могут клеветать о том, что на эту бумагу не было письменного ответа. Но если прочесть бумагу внимательно, то можно видеть, что она является утвердительной и ответа по существу и не требует. Ведь Морис, проектируя эту бумагу, именно предполагал, чтобы она не была прошением о принятии дара. Бумага и писалась как наша единогласная декларация. Если какой-либо писатель декларирует свои сочинения как собственность нации, то ведь это не будет просьбою о принятии дара, а есть утверждающая декларация и тем самым неотменная. Непременно самым точным образом переведите эти соображения Миллеру, Брату и вообще всем, кому полезно. Если бы я понимал декларацию 1929 года не как нашу всеобщую декларацию, а как нечто другое, я бы первый никогда не согласился бы на текст, так прекрасно формулированный Морисом. Для Миллера, когда он будет обдумывать дело о «Корпорации Пейнтингс», это соображение о декларации, конечно, будет совершенно необходимо.

Посылаю Вам для сведения копию моего письма Кауну. Не будем задумываться о последствиях этого письма, но пусть иногда в ночной час, когда он остается наедине с собою, ему станет стыдно. Также нужно выяснить Миллеру, как человеку вновь подошедшему, всю ложность наветов, которые можно усмотреть из выкриков трио. Предложенные мною культурные Учреждения носили названия: Мастер-Институт Соединенных Искусств, «Корона Мунди», «Кор Арденс»[550], Международное Агентство («Пресс»), «Уорльд Сервис»[551], «Урусвати» — Гималайский Институт, Лига Культуры, таким образом, лишь в Музее упоминалось имя. Но ведь всюду было широко напечатано, что Музей основан не мною, но группою америк[анских] почитателей. Очень важно, чтобы во всем лежали в основе неопровержимые факты. В то время, когда злоумышленное трио будет наполнять пространство динамитом наветов, все наши защитники должны опровергать их не предположениями, но именно непреложными фактами. Не зная формулировку лживых наветов, нам приходится базироваться на тех отдельных истерических выкриках, которые докатываются через океаны. Во всяком случае, все эти наши утверждения — они должны ясно оставаться в истории культурных дел. Франсис, как историограф происходящего, приложит и эти записи ко множеству и других неопровержимых фактов. За всеми нами — факты, а за злоумышленниками — наветы. Мы все лишь обороняемся, а злоумышленники узурпируют и нападают, желая выбросить членов Совета на улицу после 15-летних трудов. Измышленная узурпаторами театральная школа, конечно, является лишь преддверием новых нападений на основной Мастер-Институт. Пусть Зина непременно создаст хотя бы маленький Совет преподавателей.

Еще вернемся к вопросу о декларации [19]29 года. Вы помните, что отказа в ней не было, а всякое молчание международно считается знаком согласия. Также припомните, что когда по возвращении из экспедиции мы поднесли картину презид[енту] Хув[еру], то ведь у меня не имеется никакой бумаги с благодарностью. Молчание есть знак согласия. Чуем, как напряжено время. Чуем весь злостный динамит, употребляемый узурпаторами. Но когда-то все происходящее останется в анналах как наша общая геройская борьба за Культуру. Потому поверх всего напряжения пусть будет светло на душе.

Всеми помыслами, всем сердцем и духом всегда с Вами,

Н., Е. Р.

188

Н. К. Рерих, Е. И. Рерих — З. Г. Лихтман, Ф. Грант, К. Кэмпбелл и М. Лихтману

9 октября 1936 г.[Наггар, Кулу, Пенджаб, Британская Индия]

№ 107

Родные и любимые З[ина], Фр[ансис], Амр[ида] и М[орис], за эту неделю пришло лишь одно письмо от Зиночки от 16 сент[ября]. Надеемся, что остальные не попали на пропавший аэроплан между Лондоном и Парижем. Вчера Шклявер сообщил любопытное сведение из Брюгге, которое нужно знать не только Вам, но и ближайшим друзьям и адвокатам. Член Парижского Комитета Имшенецкий посетил Музей в Брюгге, нашел Рерих Фаундейшэн в полном порядке, но был крайне удивлен, услыхав от Тюльпинка, что он получил от Хорша извещение о том, что Ф[аундейшэн] более не существует для Ам[ерики] (н’екзист плю пур лэз’Эта Юни[552]). Таким сообщением Тюльпинк весьма смущен. Такой факт еще и еще раз пояснит нашим публишерам, почему так важно было иметь инкорпорированное новое Общ[ество], чтобы от лица его можно [было] бы отвечать на всякие такие смущения вполне официально. Думается, что публишеры все-таки не представляют себе, сколько общ[еств] и групп существует во всем мире и какую вредительскую работу неустанно ведет преступное трио. Показывали ли Вы публишерам посланный отсюда список наших Общ[еств], групп и корреспондентов? Ведь все они, конечно, обращаются к нам за разъяснениями, но нам самим невозможно говорить о том, что должно быть сказано именно из самой же Америки. Как видите, с каждым днем становится яснее, почему так повелительно Указывалось на необходимость Общества, Комитетов и всех прочих обществ[енных] группировок. В этом заключалось бы наше самое мощное оружие. Как видите, Хорш берет на себя дерзость говорить от имени всей Америки, и это бахвальство преступника ничем не опровергается, а где-то в далеком Брюгге сидит смущающийся Тюльпинк и повторяет эту формулу посетителям Музея. Какие же еще доказательства вредительства нужны публишерам? Мы не знаем, писали ли Вы и Тюльпинку, когда широко рассылали Ваше письмо о происходящем. Если бы почему-то письмо не было послано Тюльпинку, то следует, не теряя времени, ему написать уже от Комитета или от Общества, не излагая длинного процесса, но кратко и внушительно о том, что Комитет или Общ[ество] обновленно существует и принимает законные меры, чтобы пресечь вредную деятельность захватчиков. При этом дайте ему как адрес Комитета или Общества уже не на Музей, а на кого-либо из ближайших деятелей. Таким образом преступная дерзость, взявшая на себя говорить от всей Америки, будет пресечена. Пришлите и нам для сведения копию такого Вашего письма. Пошлите такое же и в Париж.

Теперь о «Пэнтингс Корпорэшен». Если выясняется, что Морис по настоянию Леви подписал где-то [около] 1935 года какую-то неизвестную ему бумагу, касающуюся картин и, может быть, даже передающую их в руки Леви, то следует Морису опротестовать такое насильственное вымогательство его подписи. Если в эту корпорэшен входили трое — Хорш, Франсис и Морис, то, казалось бы, голоса Франсис и Мориса были решающими. Не мог же совершиться какой-то решающий акт без уведомления и Франсис?! Поэтому, если Вы припоминаете, что какой-то такой акт все же совершился, то и Франсис должна его со своей стороны тоже опротестовать, как нечто нарушающее ее права. Каким образом такое опротестование должно произойти — это уже дело адвокатов. Ясно одно, что такое вполне справедливое опротестование еще раз выявит злонамеренную деятельность Хорша. Ведь во всем, что он злонамеренно пытался бы сделать с картинами, уже есть своего рода ограбление и воровство. Таким образом, мы опять приходим к первоначальной формуле о воре. Так же точно постоянно приходим и к другой давней формуле, произнесенной Ф. Стоксом, — о неслыханном брич оф трест. Вымогательствовать подпись Мориса под каким-то вредительским документом тоже является необыкновеннейшим злоупотреблением доверием. Каждое общественное дело не может жить без обоюдного доверия его участников.