Чтение онлайн

Замечается за последнее время, что письма от Вас начали приходить в какие-то неожиданные дни и как-то вразброд. Может быть, это зависит от нерегулярности пароходов или от каких-то других, более любопытных причин, но, во всяком случае, это нужно иметь в виду и строго нумеровать каждое письмо. Отсюда мы посылали письма Вам по пятницам и по понедельникам, то есть на расстоянии двух между ними дней — субботы и воскресенья, и потому вполне понятно, что Вы, как неоднократно писали, получаете их всегда вместе. Чтобы не давать лишней возможности для блуждания писем, мы будем посылать их по понедельникам. С Вашей же стороны Вам виднее, который день удобнее, но, во всяком случае, строго нумеруйте письма. В прошлом письме мы уже писали Вам о странно блуждающих копиях с писем. Все это заставляет еще и еще раз обратить внимание на сохранность архивов. Кто знает, может быть, при злоумышленном вторжении в Школу были похищены документы, касающиеся первых годов основания Учреждений. Кроме того, мало ли какие очень нужные документы могли быть выкрадены во время этого рейда. Припомните все, что было, чтобы выяснить, чего уже, может быть, не хватает. Юристам виднее, за что ближе преследовать злоумышленников. Может быть, за кражу, а может быть, за контемпт оф корт[577]. Только юристы по местным законам могут решать, что именно в данном случае будет эффектнее. Так же точно не должно оставаться заблуждения, что мы настаивали на отложении слушания дела, — все время мы предусматривали затяжной характер процесса (как оно и оказывается на деле). Никогда ни с нашей, ни с Вашей стороны не было требования беспричинного отказа от слушания дела. Было бы очень прискорбно, если у кого-то сложилось бы превратное впечатление, что Вы или мы избегали суда — юстиции. Наоборот, имея за собою всю правду, не только документальную, но, что главнее всего, и моральную, мы не можем хотеть просто откладывать дело. Сами обстоятельства показали, что на один случай болезни Мориса (притом болезни действительной) уже было несколько случаев болезней адвокатов противной стороны. Вы сами можете подсчитать, сколько раз именно противная сторона откладывала слушание дела. Что же касается до затяжного характера процесса, то и теперь мы видим, что по всем обстоятельствам, по-видимому, он таким и останется. Не потому, что Вы или мы хотели избегать его, но по существу своему процесс необычайно сложный, ибо помимо техникалитис встают коренные вопросы нравственного значения. Никто из нас не забывает, что Стокс в самом начале процесса сказал правильно, что главное есть уголовный брич оф трест со стороны злоумышленников. Конечно, и Стокс, и Сутро, и все друзья отлично понимают, что никто из нас не желает затягивать судоговорение, но каждый из наших друзей видит, насколько многосложен весь этот процесс. Хотелось бы, чтобы наши друзья вполне усвоили эту нашу точку зрения, чтобы ни у кого не было и намека о чем-то ином. Теперь следует вызвать к жизни всех доброжелателей. Вспомните, за пятнадцать лет ведь каждый год у каждого из Вас в соответственной области накоплялись ценные люди и обстоятельства. Многие из них могут быть с легкостью вызваны к жизни. Если просматриваете всякие наши бывшие списки, перечни различных участников по разным областям, то из них очень многие не только существуют, но и могут быть опять вызваны к деятельности. Если даже предположить, что немало полу- и четвертьпредателей вроде Кауна, то, во всяком случае, постоянно приходится слышать и о людях порядочных, честных и твердых, которые сразу чуют правду. [Также], во всяком случае, можно ожидать от злоумышленников всевозможнейших мерзких вылазок, но удивительно наблюдать, как всегда появляется неожиданный союзник, предупреждающий о темных затеях. Пусть Фр[ансис] пустит в ход все свои как старые, так и новые возможности. Просим Мориса передать Кл[айд] наши лучшие мысли, а также и всем тем, которые зорко стоят на страже во благо.

Мне пришлось вылежать пару дней в посели с температурой-инфлюэнцей, и у Юрия тоже горло не в порядке. Из газет знаете, какое всюду напряжение. Имейте в виду, что «Уорлд Юнити», посланная Вами, до нас никогда не дошла, — пожалуйста, пришлите вновь. Здесь ждут сведений о Бостоне. Итак, шлем Вам нерушимые мысли о бодрости и ЕДИНЕНИИ.

Сердцем и духом с Вами,

Р[ерих]

Получила ли Зина от пианистки ответ? For Sin[a][578].

For Fr[ancis]: Just received brown folder with INFINITY[579].

208

Н. К. Рерих — А. М. Асееву

10 ноября 1936 г.[Наггар, Кулу, Пенджаб, Британская Индия]

ДОВЕРИТЕЛЬНО

Родной наш Александр Михайлович,

Спасибо Вам за письмо от 5–8 октября, вчера полученное. Вы правильно по некоему поводу припоминаете старинную поговорку: «Как волка ни корми, он все в лес смотрит». Действительно, с нашей и с Вашей стороны был проявлен максимум доброжелательства, но, как видно, кроме помещения той небольшой статьи, которая у Вас уже имеется, вряд ли можно думать, что состоится дальнейшее сотрудничество. Не только дело в том, что, как Вы замечаете, «мертвечиной припахивает», но даже замечается какой-то данс макабр[580]. В этом танце смерти собираются какие-то «советы» и выносят какие-то рассылаемые всюду постановления. Совершенно доверительно для Вашего личного сведения посылаю копию такого постановления. Не пишу города, где оно состоялось, ибо Вы сами отлично понимаете, что лишь в одном месте, откуда и Вы получили книжную нотацию, могло состояться нечто подобное. Говорят, что существует иезуитское правило, гласящее: «Похвали, похвали, чтобы ущипнуть». В посылаемом постановлении люди действовали, вероятно, по этому же правилу. Все в нем замечательно. Очевидно, Индия не считается арийской страной. Захватчики прикрываются ореолом пятой расы, отсылая всех неудобных в четвертую; изгоняется невинный валерьян и мускус. Произносится явная клевета о психизме. Такая же злостная клевета произносится о том, что некоторые мои книги не подписаны. Под этой клеветой скрывается, как Вы понимаете, нечто кощунственное, а ведь я ясно писал нашей корреспондентке в Италию о том, что анонимных книг моих нету и я даже не имею псевдонима. Поистине, как волка ни корми, все в лес смотрит. Волк волком и останется.

От Зенкевича мы знаем, что Сальн[иков] подпал под сильное влияние Петерца. Нужно бы наконец узнать, из кого состоит пресловутый Шанхайский оккультный центр. Чуется, что и туда забрался какой-то досмотрщик. Получили ли Вы мою новую книгу «Нерушимое», а также отличную книжку Рудзитиса «Сознание Красоты спасет»? Нотация, полученная Вами по поводу внешнего обмена, является как бы прелюдией к каким-то ведьмовским действиям о будущем издании, которому все порядочные люди должны бы лишь радоваться. Посылаю Вам полученный нами незабываемый снимок с конгресса в Жен[еве][581]. При этом кто-то сказал из Алексея Толстого: «Впереди с топорами идут палачи. Его милость собираются тешить. Там кого-то рубить или вешать»[582]. Какое безвкусие — аляповатые рынды с топорами, охраняющие какую-то особу в одеянии кормилицы. Как это все безвкусно и, к сожалению, вполне объясняет весь образ происходящих действий. Конечно, это изображение сохраните доверительно, хотя сие простодушно уже напечатано. На конгрессе духовном — люди с топорами, куда же дальше идти. Итак, будьте на неусыпном дозоре. Поучайтесь разным действам «Человеческой Комедии» и помните, что даже самые горние пути должны иногда проходить по узким мрачным теснинам. Но лучший восход все-таки с вершины, а до нее путь некороткий и нелегкий. Впрочем, благословенны трудности, ими растем.

Е. И. все время работает над проверкой манускрипта и шлет Вам сердечнейший привет. Для Вашего сведения прилагаю копию телеграммы короля Александра.

Сердцем и духом с Вами.

209

Н. К. Рерих — З. Г. Лихтман, Ф. Грант, К. Кэмпбелл и М. Лихтману

12–16 ноября 1936 г.[Наггар, Кулу, Пенджаб, Британская Индия]

№ 117

Родные наши З[ина], Фр[ансис], Амр[ида] и М[орис], пишем в день Вашего нового сражения. Хочется еще что-нибудь припомнить из давно бывшего. Вспоминается, как десятого сент[ября] [19]28 года мы вместе с Вами двумя — Зин[ой] и Фр[ансис] — были у консула и свидетельствовали бумажки, потребованные для каких-то текникалитис с домом. Как хорошо, что и при этом временном условном акте Вы обе присутствовали, и потому именно Вы можете свидетельствовать о временности этой меры и как она была аннулирована в последующих заявлениях в минутсах и переписке. Особенно значительно то, что в феврале [19]35 года опять потребовались прокси для каких-то новых текникалитис и тем самым было подтверждено аннулирование бумаг 1928 года. Вообще, каждому должно быть ясно лишь условное значение бумаг, при которых Вы присутствовали. Уже тогда было известно, что в первой половине [19]29 года я должен был ехать в Америку. Было бы совершенно нелепо выдавать в конце [19]28 года известные Вам бумаги, если через несколько месяцев я лично должен был принять участие в делах Учреждений Америки. Каждый поймет, что известные Вам бумаги были лишь кратковременно условными. Кроме того, Вы все твердо знаете, что когда в 1929 году я приехал в Нью-Йорк, то все время я действовал как председатель Трэстис и шерхолдер, чего не могло бы быть, если бы известные Вам бумаги не были аннулированы. Спрашивается, к чему же требовалось Леви в 1935 году ссылаться на прецедент восстановления в 1928 году, если бы своевременно все не было восстановлено? Все это ясно даже слепым, и лишь преднамеренное злоумышление может преступно манипулировать чем-то для смущения умов. Сколько всяких конкоктов, подделок и приделок изливается из рук злоумышленников. Какую особо ужасную роль играет та, которая была так приближена, а сама как темнейшая предательница провоцировала, подделывала и предательствовала, всемерно злоупотребляя доверием, и руками, и словами, и действиями. Даже в исторических всем известных примерах такая степень гнусности и продажности является исключительной. Можно себе представить, сколько разных полезных запросов и сообщений уничтожалось злоумышленниками. Уже давно Морис рассказывал мне, как в корзине брошенных бумаг он находил нужнейшие запросы. Уже тогда принимались такие явные меры для ниспровержения авторитета. Весьма возможно, что в Ваших поисках и встречах Вы не раз натолкнетесь на такие сознательно уничтоженные возможности.

14 ноября 1936 г.

Пришли письма Зины и Мор[иса] от 27 октября. Итак, судья постановил о праве Мориса осмотра книг. Морально такое постановление очень значительно. По самой же технике трудно сказать, какой именно результат оно может дать, — думается, все эти книги настолько отполированы всякими рукодействиями, что трудно будет усмотреть в них истинный смысл. Но, во всяком случае, и такое постановление явно служит против захватчиков. Можно себе представить, какие злобные рукодействия производятся злоумышленниками. Чего доброго, они устроят всякие аутодафе из книг, документов, а может быть, и картин. В разрушительной невежественной ярости они могут произвести самые неслыханные вандализмы. И в Школе, и в «Прессе» необходимо принять всякие охранительные меры. Злоумышленники могут сожигать и списки, и документы, и книги, и клише — словом, все, что и Герострат в свое время, и средневековые инквизиторы предали огню. Поистине, ужасно подумать, что и в наши дни, когда столько твердится о культуре и цивилизации, могут происходить всякие злоумышленные вандализмы. Все, что может быть спасено от рук невежественных вандалов, должно быть охранено всеми лучшими мерами. Вообще, вред, наносимый злоумышленниками, даже трудно учитываем по своему разнообразию. Вот в прошлой почте к нам пришло одно интересное предложение, которым можно бы было немедленно воспользоваться, если бы не протекало сейчас преступное нападение злоумышленников. Значит, опять нечто вследствие их злонамерения должно быть отложено. И сколько таких полезных обстоятельств уродуется злоумышленниками.

Сейчас пришла Ваша телеграмма, показывающая опять, что Леви делает попытку против средств экспедиции. Мы ответили телеграммою, копию которой прилагаем. Еще раз оглянемся на этот возмутительнейший поступок Леви. Хорошо еще, что все это происходило не только на Ваших глазах, но и при Вашем ближайшем сведении обо всем, касавшемся экспедиции и основы всего дела и всех Учреждений. Вы отлично знаете, что экспедиция полагалась в основу дела. Экспедиция обосновала Музей, положила основу «Корона Мунди» (поездка по Европе и все художественные, этнографические материалы, собранные экспедицией в Индии и в других странах), направление «Пресса», изучение восточных философий и все положение Учреждений, как Вы отлично знаете, было укреплено экспедицией. Также Вы все трое знаете, отлично помните, что экспедиция обсуждалась уже на Монхигане[583] в течение лета 1922 года. Напомню Вам интересную деталь, как во время обсуждения экспедиции перед окнами наших комнат появился столб с надписью «Ту Индиа»[584] — мы были поражены этим совпадением. Знак указывал на приехавшего индейца-торговца, но по времени совпал с нашими обсуждениями о поездке в Индию. По странной случайности последняя буква «н» выпала на указателе[585] и тем еще более подчеркнула слово «Индиа». Все это не только Вы трое, но и Леви с женою прекрасно знали, пока не утратили человеческого облика.

Чудовищно подумать, что преступники хотят требовать средства экспедиции через тринадцать лет! Если бы опросить всех исследователей, получавших значительные суммы на экспедиции, и сказать им, что какие-то предусмотренные Шекспиром типы через тринадцать лет потребовали бы эти суммы обратно, то, наверное, и Свен Гедин, и Стейн, и все прочие исследователи просто ужаснулись бы и не поверили, что нечто подобное могло произойти. Чтобы Учреждение, получив весь результат экспедиции, широко опубликовав эту свою экспедицию, приняв все моральные и прочие признания и преимущества, после тринадцати лет стало бы требовать возврата всех сумм, оставляя за собою все результаты, все накопления, все идеи, — не может уместиться в здравом человеческом мышлении. Чтобы человек, дав свою полную расписку, опять стал бы требовать все суммы, распиской ликвидированные, — ведь это можно ожидать лишь со стороны величайшего мошенника. Чтобы человек использовал за тринадцать лет всю трудоспособность, все накопления и опытность сотрудников и, воспользовавшись средствами, заложенными ими в основание дел, в которые он вошел уже позднее, выбросил бы всю первоначальную группу сотрудников — ведь это не может же быть допущено в общественном строительстве?! При любом государственном строе такой произвол вообще недопустим! Хорошо, что Вы все трое знаете, что никаких других сумм, кроме как употребленных на экспедицию, мы не получали. Хорошо, что Вы все трое знаете, что векселя, условно подписанные для каких-то текникалитис, заключают в себе именно суммы на первые года экспедиции. Большое счастье, что Вы все трое в это время были в Нью-Йорке и знали, как эти условные векселя были вполне ликвидированы, в чем имеется собственноручно подписанный Хоршем документ. Все Вы знаете, как он умел представить необходимость подписи для каких-то текникалитис. Ведь и Вам неоднократно [приходилось] под давлением его подписывать бумаги, которые Вам даже не давались на прочтение. Шесть с половиной лет продолжалась экспедиция, пусть те близорукие люди, которым кажутся экспедиционные суммы большими, пусть они разделят их по числу лет и пусть спросят Свена Гедина, сколько ему стоил год экспедиции? Или спросите Ситроеновскую экспедицию, сколько у них было участников и каковы были содержания. А ведь мы трое жалованья не получали, полагая суммы лишь на неотложные расходы по экспедиции. Тысяча картин в музее, которые в разных документах были оценены в пять миллионов долларов самим Леви, — тоже результат экспедиции. Обо всем этом мы уже писали многократно, и Вы-то знаете, как ближайшие свидетели и сотрудники этого культурного строительства, но повторите это все тем, кто недостаточно уяснил себе истинное положение этого преступного грабительского нападения. Ведь все мы и Вы по доверию предоставляли Хоршу полное распоряжение Домом. И во всем прочем мы все выказали Хоршу полнейшее доверие, как и полагается, по нашему убеждению, в общественных делах. Даже посторонние люди замечают всю странность, что именно после окончания ресивершипа он объявил себя единым владельцем всех шер. Неужели это обстоятельство не бросается в глаза судьям? Значит, Хорш действовал по принципу «сначала дать, а затем многократно обобрать». Как хорошо, что ни Вы, ни мы за все это время ни в чем не менялись, и никто не мог бы сказать, что в нас всех произошли какие-то перемены, наоборот, мы-то по-прежнему работаем на том же поле культуры, а вот со стороны трио произошли неслыханные сальто-мортале и вольт-фасы, показанные им почти на другой же день после завершения ресивершипа. Мы-то все ни на кого не нападали, но подверглись самому грубому и оскорбительному нападению. Захватчики не стеснялись новым тяжким преступлением контемпт оф корт, ворвались в Школу и «Пресс» и выкрали личные и принадлежащие Учреждениям документы. Неужели и все это допустимо? Ни Вы, ни мы никакого проступка не совершили, кроме доверия к Хоршу. Тем не менее Хорш может и самоуправничать, и вторгаться, и присваивать, и клеветать, порочить имена, допускать всякие махинации и манипуляции, а некоторые люди будут все-таки говорить: ему-то все возможно, а нам даже нельзя поднять голос и требовать справедливости. Иногда нам кажется, что если бы Хорш сжег не только книги, документы, но и весь Музей, то и то[гда] нашлись бы некоторые люди, оправдывающие его в таком чудовищном вандализме!

16. XI. Сейчас получилось письмо Франсис от 28 окт[ября] с приложением списка экспонатов Бостонской выставки. Очень рады слышать из письма Фр[ансис] о движении инкорпорации Общества. Действительно, нужно иметь общественное учреждение, совершенно свободное от всяких нинкомпупов, чтобы оно могло быть выражением общественного мнения. Пока продолжается затяжной процесс о прочих учреждениях, нужно иметь ничем не затрудненный оплот, доказывающий жизненность культурной идеи. Просим родную Амр[иду] передать Брату нашу сердечную признательность за все им делаемое как в этом отношении, так и во всех прочих. Рады были слышать и о лекциях Фр[ансис] и Зины. Итак, несмотря на все темные попытки, культурные семена растут. За эти дни нас всех перебрала инфлюэнца — приходится высидеть дома, ибо вообще время такое напряженное. Посылаем Вам копию письма к Пл[ауту] и копию телеграмм. Какое счастье, что все бывшее происходило при Вас, с Вашего ведома, ибо иначе всякие мутные текникалитис Леви были бы для всех посторонних непонятными. Конечно, для Вас и для всех нас они тоже немногим понятнее, ибо насильственные подписи, неоднократно потребованные им от Вас и от меня, показывают, какая мрачная похлебка где-то варилась. Злоумышленники полагают, что затяжки Вас ослабят, но Вы уже видите, сколько новых полезных сведений получилось именно благодаря затяжному процессу. Шлем Вам мысли о единении, ибо лишь этим знаком можно победить тьму. Благодарим всех друзей, которые, видя правду, так неустанно стоят на дозоре и помогают всем, чем могут. Чем больше напряжения, тем согласнее должна быть общая работа. Шлем Вам всем мысли бодрости и терпения — всегда с Вами в сердце и духе.

Р[ерих]

210

Н. К. Рерих — Г. Плауту*

14 ноября 1936 г.[Наггар, Кулу, Пенджаб, Британская Индия]

Уважаемый г-н Плаут!

Я сегодня отправил Вам телеграмму следующего содержания:

«Двадцать расписок от 1922–1923 годов составляли экспедиционные суммы первых лет экспедиции, организованной Учреждениями. Точка. Мне были даны объяснения, что эти расписки требуются для временных формальностей. Точка. Все расписки были полностью ликвидированы документом от 8 декабря 1924 года в Нью-Йорке. Члены Правления Морис Лихтман, Зинаида Лихтман, Франсис Грант находились в то время в Нью-Йорке и полностью осведомлены об экспедиционных вопросах и могут удостоверить ликвидацию расписок. Точка. Оригинал официального письма о ликвидации у Вас. Точка. Подтверждение в письме. Николай Рерих».

Это также подтверждается заверенной копией, которую прилагаем. Я желаю заявить еще раз, что упомянутые суммы представляют собой экспедиционные суммы за первые годы экспедиции и ее подготовку. Экспедиция уже была утверждена летом 1922 года на Монхигане, где присутствовали все семь членов Правления.

Для каких формальностей эти временные расписки требовались г-ну Хоршу, я не знаю, так как он мне никогда об этом не говорил. Все они были привезены мне для подписания в один день, 7 декабря 1924 года (перед моим отъездом 10 декабря 1924 года после непродолжительного пребывания в Нью-Йорке), и, очевидно, формальности были закончены в тот же самый день, потому что на следующий день, 8 декабря 1924 года, г-н Хорш выдал мне документ об их полной ликвидации, утверждая, что он уже уничтожил все расписки. Не следует забывать, что он имел мое полнейшее доверие, владел моей генеральной доверенностью, и его злоупотребление доверием делает его действия еще более предательскими. Трудно поверить, как человек, который давал средства инкорпорированным учреждениям, получал общественное признание и благодарность как жертвователь, после двенадцати лет может затребовать эти же самые суммы лично от меня. По счастью, в то время на Монхигане и в Нью-Йорке присутствовали г-н и г-жа Лихтман и мисс Грант, и они прекрасно осведомлены о том, что расписки были полностью ликвидированы.