Чтение онлайн

Конечно, Вы будете читать это вместе с Анитой. Ее письма, полные сердечной боли, так много говорят о различных человеческих психологиях, о разных таинственных воздействиях. В наших прошлых письмах мы уже неоднократно поминали о повелительном условии единения. Если так или иначе оно существует лишь формально, то и внутренние воздействия этой огромной силы тоже будут неполны. Кроме того, всякие умолчания или умаления, ползающие, как малые ехидны, тоже делают свое разлагающее последствие. Итак, из всех обстоятельств следует избрать наилучшее. Если факт, казалось бы, такой ясной правды в окаменелых глазах недостаточен, то будем ожидать, что предложит братская опытность. Можно бы написать еще одно письмо Кузен[у], но именно сейчас ввиду идеи о соглашении нужно избрать наилучший момент, а прежде всего вырешить, какие именно лица передадут письмо со своими комментариями. Будьте очень бережны с Миллер[ом]. Вполне понимаем Ваши соображения, но именно ввиду последних нападений на философию такой человек, как он, может осветить эту сторону лучше публишеров. Вообще, необходима чрезвычайная бережность ко всем, и мы очень рады видеть в письмах Аниты готовность к такому широкому применению. Не следует показывать своего беспокойства, хотя бы даже в очень серьезные моменты. Ведь Соломон говорил — «и это пройдет».

Просим Амр[иду] выбрать себе на память что-либо из имеющихся у нее вещей. После этого остальное по мере надобности и на основе будущего соглашения с Адрианом может идти в Ту[льсу]. Получили телеграмму о высылке денег Флор[ентины]. Наверное, в письмах будет обозначено, что именно она выбрала. Когда будем знать эти сведения, напишем ей доброе письмо — она верный друг. Не видал ли Морис Сток[са]? Вполне естественно ему повидать его и побеседовать по душам? Давно не слыхали о его настроениях? Указано не обращать внимания на некоторые странные выражения Милл[ера], знаем и о воздействиях, и тем осторожнее нужно обращаться с этой группой. В беседах с ним не выказывайте беспокойства и излишней настойчивости. Насиловать никого нельзя, если сознание в данный момент чего-то не принимает еще. Лучше выждать другое настроение. Он человек спокойный и своеобразный и не любит упорных воздействий. Конечно, это письмо прочтете и Амридочке.

Все наши мысли с Вами. Передайте Клайд наш самый сердечный привет, пошлем знак ей — знак для Галереи. Пусть строит под этим благим знаком. Обнимаем Вас, родные, — под Щитом ничего [не страшно].

217

Н. К. Рерих — З. Г. Лихтман, Ф. Грант, К. Кэмпбелл и М. Лихтману

25–27 ноября 1936 г.[Наггар, Кулу, Пенджаб, Британская Индия]

№ 119

Родные наши Зин[а], Фр[анис], Амр[ида] и Мор[ис],

На Ваш телеграфный вопрос о соглашении мы немедленно телеграфировали Вам, спрашивая мнение Брата, а также перечисляя самые главные пункты. Если Брат полагает, что теперь остается путь какого-то достойного соглашения, то, конечно, следует из текущих условий избрать наилучшие. Наверное, Брат со своей специальности видит и такие соображения, которые Вам не очевидны. Как всегда, мы готовы ради пользы дела обсуждать и оберегать культурные задачи. Конечно, всякий такой процесс весьма затяжной. Если даже учреждение Общества потребовало годового срока, то можно себе представить, в какие сроки может выливаться весь процесс, в котором мы все встречаемся с преднамеренною ненавистью и всякими злоумышлениями. Все это глубоко прискорбно и ложится на сердце болезненно. Трудно Вам найти встречи с некоторыми полезными людьми, например, с Баттлем. Из писем видим, что он недосягаем почти в течение целого года. А ведь беседа с таким человеком, в свое время давшим очень громкие формулы, могла бы затронуть и выяснить какие-то совсем новые обстоятельства. В таких беседах очень часто упоминается нечто такое, о чем иначе никогда не удалось бы узнать. Во всем нашем деле так и осталось неизвестным, в чем же, наконец, нас всех кто-то обвиняет. А ведь невозможно же оставаться в какой-то полнейшей неизвестности и быть преследуемым лишь какими-то злобными и предумышленными восклицаниями. С нашей стороны ведь все является совершенно ясным. Не будем вновь перечислять все то, что содеяно злоумышленниками против всех нас. Если Вы сложите вместе как наши, так и Ваши письма, то об этих разрушительных злодеяниях со стороны трио получится целый огромный том. Делается ясным, что кто-то таинственный точно бы желает разрушения всех культурных дел. С какими-то совершенно неведомыми темными целями производятся вандализмы. Ведется целая всемирная кампания посредством каких-то таинственно-конфиденциальных писем, чтобы все бывшее ниспровергнуть и разрушить дотла. Каждый преступный проступок злоумышленников, казалось бы, совершенно ясен — взять хотя бы похищение всех наших шер. Ведь это обстоятельство настолько подтверждено всякими подписанными бумагами и удостоверениями, что, казалось бы, и говорить не о чем. Или разве возможно считать несуществующей нашу торжественную декларацию 1929 года? Опять перехожу на повторение, но невозможно не повторять о том, что так ясно и глубоко запечатлелось. Если год тому назад друзья наши возмущенно восклицали о преступнейшем брич оф трест, то ведь за целый год такое благородное негодование должно было лишь возрасти. Только один человек, Гл[иин], уверял, что он устал от культурных идей. Но ведь [не все] такие слабые поборники культуры. Кроме того, и этот-то человек возымел какие-то особые соображения под разными темными воздействиями. А ведь борьба за культуру, труд на культурной пашне, бесконечны. Никто не может устать от такого труда, ибо это есть жизнь, непрекратимая во всех состояниях.

Время поистине армагеддонное. Светик только что читал в амер[иканском] журнале об участившихся взрывах звезд. Вот в каком космическом размахе развертывается скрижаль Бытия. Не будем повторять о том, что творится на земном плане, ведь каждая газета приносит потрясающие сведения. Неужели могут быть люди, не осознающие таких чрезвычайных обстоятельств? Форман отметил в своей книге сказанное мною ему одиннадцатое июня[597], а сегодня пишем это тоже в день огромного значения[598]. Многое делается, может быть, не так, то есть не таким способом, как ожидали бы люди, но оно творится еще более чудесно, нежели воображение человеческое может себе представить. И вот в дни таких неслыханных сдвигов и напряжений приходится встречаться тоже с неслыханно мелкою ненавистью, за спиною которой стоят служители [тьмы]. Посмотрите, как многие из друзей подвергаются странным воздействиям. Вы чувствуете, что каналы этих воздействий чрезвычайно разнообразны. Единичные факты прямо даже необъяснимы ни с какой точки зрения. Например, письмо с портретом. Конечно, можно предполагать какое-то кощунственное намерение. Но спрашивается, зачем тогда посылать на учреждение, где письмо могло быть вскрыто и остаться в руках совершенно не имеющего касания к делу служащего. Но, во всяком случае, даже и в таком единичном факте Вы чуете злобную преднамеренность. Узнайте о намерениях Крафт. Хотя сие звучит как-то уж очень мало правдоподобным. Но именно в такие дни общемирового смятения всякие странности возможны. Вероятно, и Фосдики, и некоторые другие друзья ведут полезные записи — дневники. Какая эпопея обозначается, и какое выявление ликов явлено!

При обсуждении соглашения, о котором Вы телеграфировали, конечно, не будет забыто, что не один Хорш являлся жертвователем. Конечно, он являлся крупнейшим денежным жертвователем, но ведь и все остальные Трэстис вносили в дело и все свои профессиональные познания, и лучшие годы своего труда, и денежные пожертвования. Если даже денежные размеры этих пожертвований не могли быть так велики, то ведь не одними же деньгами стоит мир, и в некоммерческих культурных предприятиях не может ценность измеряться лишь денежно. Знание и профессиональный труд являются неоспоримыми ценностями, и эта аксиома не должна быть забыта. Также не нужно забыть, что кроме всех вкладов со стороны всех Трэстис были и многие другие жертвователи, помогавшие культурному делу и в крупных суммах, и в своем постоянном благодетельном участии. В журналах и списках Учреждений имеются списки и упоминания о таких доброхотных жертвователях, и это обстоятельство, во всяком случае, не должно быть забыто или умалено. Все Вы помните, как в свое время мы писали Вам о том, что каждое пожертвование, хотя бы оно заключалось в одном долларе, должно быть и записано, и сердечно оценено. Этим подчеркивалось, что не только количество денежных знаков, но и сопровождающее их сердечное благопожелание имеет незабываемую ценность. В силу всего этого правосудие не может иметь в виду лишь одно пожертвование Хорша. Ведь если собрать воедино все внесенное всеми остальными Трэстис, а также всеми доброхотными жертвователями и сотрудниками, то соотношение этих ценностей будет весьма показательным в нашу и всех прочих жертвователей и сотрудников пользу. Все это настолько очевидно, что лишь особо злая воля закроет глаза на эту неоспоримую истину. В течение последних полутора лет со времени пресловутого вольт-фаса трио все время бросалось в глаза, что речь шла лишь о денежном пожертвовании Хорша, совершенно игнорируя все внесенное в дело со стороны целой многочисленной группы лиц. Знает ли Комитет бондхолдеров о таком соотношении ценностей, внесенных в Учреждения? Ведь каждая такая ценность прямо или косвенно ограждала и интересы бондхолдеров. Было бы в высшей степени несправедливо все время говорить лишь об одном лице, когда следовало бы оценить труды и приношения целой многочисленной группы. Кроме всего прочего, ведь именно Хорш всегда заведовал всею денежною частью Учреждений.

27. XI.1936. Очень просим Вас перевести это письмо, чтобы у каждого из Вас четверых была бы в руках копия по-английски. Сейчас получено письмо Фр[ансис] от 10.XI с описанием чудовищно ложного аффидевита, сфабрикованного тремя злоумышленниками. Все пункты, упоминаемые Фр[ансис], настолько лживы, что неужели могут найтись люди, которые не возмутятся этим нагромождением безобразных измышлений. Взять хотя бы позорный аффидевит Эстер Лихтман, где, как Фр[ансис] сообщает, преступница уверяет, что все ее прежние указания лживы сознательно. Спрашивается, какой же судья, адвокат, юрист не усумнится, где же вообще ее правда? Так бесстыдно лгать о болезни Е. И., будто бы несуществующей, может лишь отъявленная беспринципная преступница. Прилагаю при сем две копии заявлений Эстер Лихтман, а также в оригинальном манускрипте ее рукой ее заявление официальному представителю правительства. Неужели она хочет сказать, что она вводит и правительство в заблуждение, при этом ссылаясь на [свои] медицинские познания, приобретенные в Германии и в Америке? Кроме этих трех приложений мы имеем целое множество ее писем и телеграмм из Наггара ко мне в Европу и Пондишери, в которых описываются состояния здоровья, деталированные точными описаниями сердечных припадков и прочих опасно-болевых фаз болезни Е. И. Хочет ли Эстер Лихтман сказать, что она лгала целые годы, — какая же вера может быть дана ее показаниям вообще? Если для юристов нужно, мы можем сделать выписки и со всех прочих ее писем и телеграмм. Конечно, все это имеется в так называемой визной, которая находится в Учреждениях в Нью-Йорке. Вероятно, Вы знаете, где этот файл находится. Если он не в Ваших руках — ведь как Вы сообщали, многое захвачено злоумышленниками, — то телеграфируйте нам, и мы сделаем выписки отсюда. Кроме некоторых оригиналов, остальное у нас в копиях с точно пронумерованным оглавлением. Поистине, злоумышленники обезумели. Неужели Хорш доходит до такой несказуемой низости, что собирается объявить подпись под документом об аннулировании всего фальшивою… Затем, где же эти культы, о которых, по словам Фр[ансис], поминает чудовищный аффидевит? Правда, когда-то мы слышали, что миссис Хорш в каком-то престранном обряде ходила вокруг козы. Но ни мы, ни Вы и понятия об этом «культе» не имеем и никакого «культа» не устанавливаем. Работа по культуре и этике не есть культ, но есть долг каждого образованного просвещенного человека. Мои статьи «Борьба с невежеством» и «Знак Эры», которые Вы по-английски имеете[599], достаточно ясно говорят о нашем отношении к науке, к познаванию, так благодетельному для эволюции человечества. Достаточно каждый из нас читал о кострах и пытках, которым подвергались мученики науки. И вот сейчас перед нами в отношении нас самих же встает такое же преследование. Спрашивается, где же все экспедиционные суммы, ибо экспедиция была от амер[иканских] Учреждений? С какими подтасовками и подделками мы все сейчас встретились. Как печально, что некоторые художественные советы обзавелись такой председательницей, наверное, Фр[ансис] об этом предмете узнает и еще многое любопытное. Также, наверное, многие оценили бы таинственные маскарады Гл[иина]. Ведь это обстоятельство указывает на существование какого-то недопустимого заговора. Конечно, если бы Кузен знал всю правду, то многое бы преобразилось бы. Но спрашивается, кто же может довести до сведения твердо, независимо и справедливо? Не является ли у Вас на этот предмет каких-либо соображений?

Пришло письмо Зины от 11 ноября со вложением чудовищного аффидевита. Между прочим, письмо носило следы вскрытия. Одна печать была сломана и сильно обмазана клеем, так что часть страницы осталась приклеенной к конверту. О чудовищном аффидевите можно лишь сказать, что преступники впали в последнюю степень злоумышления. Вероломство белокурой неслыханно. Иуда-предатель, совершив свое злодейство, все же устыдился и повесился, но современные его последователи поступают иначе и, видимо, наслаждаются своим безобразием и мерзостью. Посылаем Вам копии писем и телеграмм белокурой 1930 года. Кроме того, посылаем копии свидетельства известного французского доктора Лапэра, в делах было и свидетельство д-ра Лозины, кот[орый], во всяком случае, не родственник наш. Мы с ним познакомились впервые в Париже перед нашим отъездом в Наггар. Как Вы знаете, Лозина по паспорту итальянец. Первоначально предполагался доктор-француз, и лишь ввиду непредвиденных семейных обстоятельств, удержавших его, произошло приглашение Лозины. Когда к посылаемым сейчас копиям писаний белокурой Вы прочтете адвокатам уже ранее Вам посланные семнадцать ее писем от 1935 года, написанные ею по пути в Америку, то каждый судья должен опорочить такого недобросовестного свидетеля. Конечно, Вы прочтете эти ее письма и Сток[су], и Сутро, и всем, кому полезно знать истинную сущность злоумышленников. Если белокурая лгала и американскому, и здешнему правительству, то почему же она лгала и своему будущему покровителю Хоршу (среди посылаемых писем Вы найдете и копии ее письма к нему)?

Как всегда, в нужный момент является неожиданное обстоятельство. Нежданно приехал в наши края и поселился поблизости медикал оффисер[600] — врач старого Кашгарского русского консульства, славившийся там своею опытностью, с которым мы встретились еще в нашу бытность в Кашгаре. Вы понимаете, насколько такое соседство ценно для нас. Он уже установил некоторый режим для Е. И. Обратимся теперь к той части аффидевита, где преступник пытается ниспровергнуть нас, намекая о каком-то вымогательстве. Прекрасно, что Вы, трое основных зачинателей с нами дела, находитесь в Нью-Йорке. Вы знаете, как Хорш подошел уже к готовому делу, как мы же его поставили сперва казначеем, а потом председателем, предоставили ему полное распоряжение всею финансовою частью и непосредственными действиями, дав ему ото всех нас полнейшее доверие. Неужели же наше общее служение Культуре может считаться чем-то предосудительным? Неужели открытие Школы или обмен художественных ценностей, выставки, лекции, устройство содружеств и кооперативов — все это является чем-то предосудительным? Научный институт, издательство, охранение культурных сокровищ — неужели все это есть нечто осуждаемое? Вы помните восклицание мистера Шоллэ, когда он, ознакомившись с нашими программами, сказал: «Какие блестящие достижения могут быть с такими идеями!» Наши адвокаты должны помнить, что буквально каждая подробность наших программ не является чем-то беспочвенным, но проверена на долгом опыте. Не только в других странах, но и в самой Америке многочисленные успешные подражания нашему делу показывают жизненность и основательность этих идей. Вы также знаете, что пресловутый резиновый миллион значится за Учреждениями, и потому его ложные обвинения о каких-то суммах, данных мне частным образом, совершенно отпадают и лишь еще раз свидетельствуют о беспринципности Хорша. Пусть г-н Хорш припомнит, чем он был в 1922 году при своем миллионе и какое положение он получил сейчас благодаря данным ему культурным идеям! Упоминать о каких-то спиритических сеансах тем более нелепо, что в настоящее время, как Франсис правильно говорит, изучение метафизики даже входит в университетский курс. Беспрепятственно существуют Аркэн Скул[601] и Тэмпль Артизан[602], где, между прочим, участвовал и Глиин. Престранен весь темный маскарад Глиина, наверное, об этом маскараде знают и Брат, и многие другие. Ведь такого замаскированного Спарафучиле и полиция когда-нибудь может арестовать. С честными намерениями маски не надевают!

В каком же виде протестовать против чудовищного аффидевита, который является неслыханным, преднамеренно преступным действием? Надеемся, что Общество уже собралось. Именно такое общественное учреждение может выражать общественное мнение и протестовать против всяких вандализмов и покушений на все светлое и чистое. Не знаем, как Вы распределите всех оффисеров Общества, но если бы секретарем оказался Д. Фосд[ик], то пусть он не забудет адреса инд[ийского] журнала, где были его статьи, для сохранения добрых связей. Порадовались мы успеху Зины с приглашением Хиггинса — прекрасное решение, лишь бы он удержался. Такие два столпа, как Фокин и Хиггинс, могут сильно поднять [авторитет] Школы. Оберегите их всеми силами, так же как и всех друзей. Мало ли какие шероховатости могут происходить при работе и обсуждениях — найдите в себе силы преобороть все эти маленькие препоны, лишь бы охранить культурное строительство. Конечно, Вы можете себе представить, как повлиял чудовищный аффид[евит] на сердце Е. И. Злоумышленники не только сатанисты, но убийцы, ибо именно белокурая знала истинную степень болезни и напряжения сердца. Посылаем письмо к Пл[ауту] — передайте его ему, когда найдете нужным. Напишите, имеются и много ли жильцов в доме и каков уровень их? Сколько учащихся в их Школе, удастся ли Вам побеседовать с Баттл[ем]? Как Фокины, и получил ли он посланную книгу, так же как и Моск[ов] и Греб[енщиков]? Итак, в разгар битвы шлем Вам все мысли бодрости, сердцем и духом всегда с Вами.

Р[ерих]

218

Н. К. Рерих — Г. Плауту*

30 ноября 1936 г.[Наггар, Кулу, Пенджаб, Британская Индия]

Уважаемый г-н Плаут!

Ваше письмо от 31 октября передо мной. Я уже писал Вам ранее, что состояние здоровья г-жи Рерих не позволяет мне надолго покидать Наггар. К несчастью, эти обстоятельства не меняются, ибо, если бы здоровье г-жи Рерих улучшилось, я бы уже приехал в Америку. Все последние несправедливые нападки значительно усугубили ее стенокардию, и Вы понимаете, насколько это серьезно. В 1934 году состояние здоровья г-жи Рерих было намного лучше[603].