Чтение онлайн

Вечерело. Птицы тормозили об асфальт корявыми ногами. Мимо дома мусор провозили. И с него упала оригами.

А ведь стихи, черт побери! Стихи! До чего дожилась, болезная. Стихами заговорила. Что со мной? Что я делаю? Кого жду? На что надеюсь?

К подъезду тихо, на мягких стертых шинах подъехала машина. В синих сумерках ее цвет угадывался нечетко. Но грубая и топорная, как все немецкое, буква «W» на капоте не оставила мне никаких сомнений. Это машина принадлежала Никите. Я хотела вскочить со скамейки и побежать ему навстречу, но ноги, решив временно взять на себя малоэффективную работу мозгов, отказались идти и намертво погрузились в песок детской площадки по щиколотку.

Из машины вышел Никита и, как-то боком, суетливо обежав ее, открыл дверцу с противоположной стороны. Из нее медленно, «дыша духами и туманами» выплыла прекрасная дама вся в черном, длинном и прозрачном. Под свадебный марш Мендельсона, который, радуясь и ликуя, гремел в моей опустошенной голове, они строго и торжественно проследовали ко входу в подъезд и вскоре в нем скрылись.

Пошел дождь. Мои заботливые ноги подхватили меня и перенесли под красный в белых горохах грибок. Я стояла скорчившись и прижавшись лицом к грязной, залапанной невинными детскими пальцами толстой грибковой ноге и размышляла: «Оригами — это что?» Мысли шевелились, концентрировались, группировались и вновь разбегались в разные стороны, как крысы с тонущего корабля.

Я высунула под дождь руку. Дождь был теплым и каким-то домашним, кухонным, будто вода из-под крана. Я протянула к нему обе руки, сложенные лодочкой, и стала ждать. Хотелось пить, но дождевая вода не накапливалась в ладонях, а просачивалась сквозь пальцы и упрямо падала на землю. Тогда я вышла из-под грибка и, подняв вверх лицо, стала пытаться ртом ухватить длинные, тягучие и прозрачные дождевые спагеттины.

«Оригами — это… — упрямо крутилось у меня в голове, — это… белые бумажные журавли в небе над Хиросимой». Если успеть сделать тысячу бумажных журавлей, то вполне можно выжить. Только бы успеть! Тогда нам не будет страшна ни лучевая болезнь, ни какая-либо другая, симптомами которой является стойкая нечувствительность к дождю и чужому счастью. Вот такое я говно! Ну не умею радоваться чужому счастью! Что же тут поделаешь? Пора, прекрасная, отправляться восвояси. В них, теплых, уютных, домашних восвоясях нас ждут добрые улыбчивые коты, вечно веселые, голодные и благодарные.

Путь домой мне не запомнился. Я как-то сразу оказалась у своего подъезда и удивилась тому, что вокруг ничего не изменилось. Все так же белели пионы на клумбе, сохла роса на мокрой траве, и клены вяло и разбуженно шевелили редкими листьями. Над Москвой занимался рассвет. Как же я добралась домой? В памяти всплывали безлюдные станции метро. Значит, уже утро? Седьмой час? Где же я была так долго?

Я вошла в подъезд. Тут же открылся лифт. Из него вышел знакомый собачник, удивленно со мной поздоровался и, увлекаемый мелкой, визгливо лающей псиной, скрылся в дверном проеме, ведущем на улицу.

Я поднялась к себе, открыла дверь в квартиру и чуть было не пала смертью храбрых, сбитая с ног Беней. С трудом удержав равновесие, я медленно села на табуретку и уставилась в темноту. Беня четко и отрепетированно крутил восьмерки у моих ног, слабо помяукивая.

— Ну что, гад, есть хочешь? — спросила я и погладила его по взъерошенной мальчишеской макушке.

— Дау! — ясно и отчетливо ответил кот, и я побрела на кухню.

Через полчаса, прижавшись друг к другу спинами, мы лежали на кровати. Беня смотрел свои черно-белые сны, я свои — шизофренически-цветные. Беня всхлипывал во сне, я просыпалась, гладила его по спине и приговаривала: «Тише, малыш, тише»… Беня успокаивался, я замолкала, и мы вновь проваливались в долгий, летаргический, бесконечный и болезненный сон.

Меня разбудила Юлька. Сквозь сон я услышала длинные, утомительные и не прекращающиеся телефонные призывы. Вскочив с постели и путаясь в одеяле, я подбежала к телефону.

— Маш, ты где? — закричала Юлька. — Тебя на работе все ищут. Заболела, что ли?

— А сколько времени? — спросила я.

— Ты что, с дуба упала? — заржала Юлька. — Четвертый час пошел.

— Да ты что? — удивилась я.

— Дрыхнешь, что ли? — сообразила Юлька.

— Дрыхну.

— У тебя все в порядке?

— Все.

— Не врешь?

— Вру.

— Что случилось-то? — разгорячилась Юлька. — Ты мне можешь сказать толком?

— Он меня бросил.

— Кто бросил? Никита?

— Никита.

— Откуда ты знаешь?

— Я видела его с бабой.

— Ну и что, что с бабой?

— Они вместе вошли в его мастерскую и до утра не вышли.

— А ты откуда знаешь?

— Я там была.

— И что?

— Ничего. Вот сплю.

— Так! Сиди дома, — скомандовала Юлька, — и никуда не уходи. Я сейчас к тебе приеду.

— Да не надо, Юль, — сказала я и наконец заплакала. — Все нормально у меня…

— Я слышу! Чтоб дома была! — проорала Юлька и положила трубку.

Я подошла к зеркалу. Из него на меня смотрело белое растерянное лицо с заплаканными глазами. Нет, я уже не плакала. Но глаза как будто опрокинулись вниз и смотрели на меня, не узнавая. Я включила холодную воду и стала смывать следы размазанной косметики. Я уснула вчера — как сознание потеряла, не успев привести себя в порядок. Неужели в таком виде я шла ночью по городу? Или это было утром? Что обо мне подумает собачник?

Собрала волосы в узел. Почему такое бледное лицо? Вода холодная, онемели пальцы. Какой противный невыносимо-розовый цвет у зубной щетки. Никитина бритва. Похожа на грабли. На грабли, на которые я все время наступаю. Весь мир — огород, и мы в нем работяги, скачущие по отведенным им шести, десяти, ста соткам (кому как повезет), наступающие на грабли и расшибающие себе лоб в кровь — кто чаще, кто реже. Пора бы привыкнуть. Или хотя бы научиться уворачиваться.

Как же я устала жить в таком напряжении, в такой мертвой зависимости, в такой страшной ломке такое долгое и такое короткое время. Четыре с половиной месяца. Половина полноценной беременности с токсикозом, угрозой выкидыша, со звериным страхом потерять, не спасти, не выносить. Ребенок мой, мое ожидание счастья… Не хочу я тебя больше. Такого умного, красивого, талантливого. Все жилы внутри натянуты как струны. Отыграл ты на них, отмучил, расстроил, порвал. Нехотя так, легко, артистично.

В городе лето, а ко мне пришла осень. Так скоро, так неожиданно, так беспристрастно. Горят костры, листья желтые под ногами, ветер, дождь… А губы сохнут, трескаются… Прильни, поцелуй… Задохнусь, заплачу… Умру?

— Конечно, умрешь. Причем в один день, — говорила скорая реанимационная помощь Юлька, вынимая из сумки продукты. — Только перед этим ты будешь жить долго и счастливо.

На столе появились огурцы, помидоры, селедка в вакуумной упаковке, черный хлеб и водка.

— Сейчас мы только с тобой перекусим, и жизнь станет лучше, жить станет веселей.

— Я не могу есть, — сказала я.

— А ты и не будешь есть, — успокоила меня Юлька, — ты будешь пить. И закусывать.

Она коротко посмотрела на меня и отвернулась, пряча глаза.

— Что? Плохо выгляжу? — спросила я.

— Не буду от тебя скрывать, Маня, выглядишь ты неважно, — ответила Юлька, вынимая из упаковки селедку. — Вот приблизительно как эта рыба. Голова потеряна, все остальное выпотрошено и просолено в собственных слезах. Плюнь, Маня, и разотри. Мужики приходят и уходят, а мы с тобой остаемся. Кого же нам любить, если не себя? Кто, если не мы?