Чтение онлайн

Случай, на который никто не рассчитывал, пришел на помощь адвокату. В жаркое лето 1959 года пересохла оставшаяся от последней войны и заполненная водой траншея. На дне ее нашли человеческий череп, и судебные медики без труда установили, что это череп Германа Рорбаха. Рорбах дважды перенес челюстную операцию с частичной резекцией нижней челюсти. Рентгеновские снимки, сделанные после операции, оказались идентичными снимкам с найденного в траншее черепа.

Между тем профессор Вальтер Шпехт «с научной точностью» доказывал на процессе, что подсудимая сожгла голову убитого в своей кухонной плите. Следовательно, заключение, послужившее главным основанием обвинительного приговора, было ошибочным. Но для возобновления дела самого по себе этого факта было недостаточно. Гросс должен был с такой же научной четкостью, какой отличалось с виду заключение Шпехта, пункт за пунктом опровергнуть его - задача, достойная докторской диссертации.

Месяц за месяцем доктор Гросс изучал в свободное время медицинскую литературу, чтобы приобрести необходимые специальные знания, а потом несколько недель вел переписку с полицейскими властями, добиваясь выдачи черепа для направления на экспертизу. Когда же, преодолев все бюрократические рогатки, он наконец добился этого, висбаденская уголовная полиция отказала ему в производстве экспертизы. Прежде необходимо было получить судебное определение, вынести которое мог только мюнстерский суд присяжных, рассматривавший дело Рорбах. Но председатель этого суда доктор Хойкамп отклонил ходатайство адвоката: суд не вынес решения о возобновлении дела, а следовательно, не может также выносить никаких определений по поводу новых исследований.

Много месяцев вертелся доктор Гросс по этому замкнутому кругу и в конце концов обратился к боннскому министру юстиции. Однако от личной беседы с ним министр уклонился и написал ему в ответ пять строчек, рекомендуя действовать в установленном законом порядке. Но ведь именно этого Гросс столько времени добивался, безуспешно пытаясь сломить сопротивление судебно-след-ственных органов, всеми силами препятствующих пересмотру дела Марии Рорбах.

Прошло почти полтора года, прежде чем Гроссу удалось заинтересовать этим делом, и в первую очередь оспариваемым экспертным заключением, видных и независимых, т. е. не состоящих на государственной службе, ученых. Это было нелегкой задачей, так как все имущество осужденной - квартирная обстановка - было уже заложено для уплаты судебных издержек, связанных с первым процессом, и, конечно, она не могла предложить светилам науки четырехзначных гонораров, подобных тому, какой уплатила профессору Шпехту прокуратура. Но главная трудность заключалась в том, чтобы убедить этих светил преодолеть страх перед судебным процессом, на котором их знания будут противопоставлены интересам прокуратуры, а значит, интересам правительства Аденауэра. О хваленой свободе науки и личности большинство из них было весьма невысокого мнения. Они опасались репрессий и помех в своей профессиональной деятельности. Один из них написал доктору Гроссу: «Глубокоуважаемый господин адвокат! Я приветствую Ваши цели и желаю Вам всяческого успеха, чрезвычайно сожалея о невозможности быть Вам полезным. Не думаю, чтобы я был подходящим для такого дела лицом. Как руководителю научно-исследовательской лаборатории, получающей субсидию от правительства, мне едва ли подобает участвовать в процессе, исход которого с моей помощью может быть только один - дезавуирование судопроизводства в нашем государстве».

Все же несгибаемое упорство доктора Гросса было вознаграждено. Он сумел в конце концов найти человека, который благодаря своей мировой славе ученого мог не опасаться репрессий правительства и обладал достаточным мужеством, чтобы выступить против незаконных махинаций судебного и полицейского аппаратов. Это был 52-летний руководитель дортмундского института спектрохимии и прикладной спектроскопии профессор Генрих Кайзер. Уже в своем предварительном экспертном заключении он опроверг выдвинутую Шпехтом версию о происхождении сульфата таллия в печной трубе рорбаховской кухни. Не прибегая ни к каким сенсационным приемам, Кайзер попросту объяснил, что сульфат таллия содержится в угле, которым отапливаются печи, и что поэтому его можно обнаружить в каждой печной трубе, если исследовать осевшую там сажу.

Доктор Гросс решил дополнительно подтвердить это положение примерами из практики и через трубочистов раздобыл сажу из 120 различных дымоходов, проявив при этом отличное чувство юмора: среди 120 взятых проб была сажа из каминов профессора Шпехта, председателя суда присяжных Хойкампа и прокурора Розендаля. Результаты оказались убийственными! Таллий был обнаружен во всех пробах, а в саже из камина Шпехта его было в четыре раза больше, чем в печной трубе рорбаховской кухни!

В своем ходатайстве о возобновлении дела доктор Гросс саркастически заметил, что ни в коем случае не делает из этого вывод, будто профессор Шпехт систематически сжигает в своем камине человеческие головы.

Это занявшее 99 страниц ходатайство было наконец удовлетворено, хотя, вероятно, только потому, что председательствовавший на первом процессе доктор Хойкамп лежал в больнице и не мог, таким образом, повлиять на решение.

3 мая 1961 года в мюнстерском суде присяжных начинается второй процесс по делу Марии Рорбах, на этот раз под председательством окружного судьи доктора Кёстерса.

Мария Рорбах безучастно поникла на скамье подсудимых. Четыре года в предварительной и каторжной тюрьмах сделали ее замкнутой и боязливой. Она уже больше не верит в свое оправдание.

Прокурор Розендаль так же агрессивно, как и на первом процессе, объявляет ее мужеубийцей и с упоением рисует в самых мрачных красках ее прошлое, не имеющее ни малейшего отношения к обвинению в убийстве. Он всячески старается снова создать атмосферу «охоты на ведьм». Раз она была в приюте, воровала, лгала и изменяла мужу, она должна являться также и убийцей. Розендаль со всей настойчивостью пытается втолковать это новому составу присяжных, а затем снова одного за другим начинает выпускать своих многочисленных свидетелей. По существу дела они и на первом процессе ничего сообщить не могли, зато взахлеб говорили тогда о дурной славе подсудимой и об ее образе жизни. На сей раз, однако, они в большинстве своем были гораздо сдержаннее. Из газет они уже знают, что по окончании процесса Мария Рорбах может снова выйти на свободу, так как первая экспертиза оказалась ошибочной, и приговор, вероятно, будет пересмотрен. Эта возможность умеряет их красноречие, вынуждает взвешивать свои слова.

Соседка, три года назад присягнувшая в том, что подсудимая в сочельник выгнала мужа из дому, теперь поясняет, что слышала об этом от других, сама же этого не видела.

Эльфрида Мастере, поклявшаяся и в полиции, и на первом судебном процессе, что «убийство Германа Рорбаха произошло точь-в-точь так, как рисовала это Мария, когда делилась со мной своими планами», сейчас не может уже припомнить подробностей данного разговора и в конце концов признается, что вообще выдумала всю эту историю, так как была зла на Марию.

На первом процессе фрау Мастере показывала также, что Мария хотела убить мужа, чтобы выйти замуж за английского сержанта Дональда Райана. На сей раз она признается:

–  Вообще говоря, у Марии не было никаких причин убивать своего мужа. Он предоставлял ей полную свободу, отдавал все деньги и терпеливо сносил даже ее связь с англичанином. Герман Рорбах сам давно уже перестал интересоваться Марией как женщиной. Он постоянно околачивался только около мужчин.

Председательствующий замечает свидетельнице, что ее могут наказать за ложную присягу. В ответ она, заливаясь слезами, выпаливает:

–  Но комиссар Йохум все время твердил мне, что только такими показаниями я могу помочь присяжным получить правильное представление о браке Рорбахов. Приходится снова стать на свидетельское место и фрау Матильде Шотт, которая, опознав выставленное полицией одеяло, первая бросила на Марию Рорбах подозрение. Сейчас после первых же слов: «Клянусь богом…» - она опускает поднятую для присяги руку и, понурив голову, произносит:

–  Я хотела кое-что добавить, господин советник. Мне это вспомнилось потом… - И она тихим голосом рассказывает, что одеяло, которое она продала подсудимой, последнее время брал с собой Герман Рорбах, так как ему приходилось работать за городом.

Адвокат Гросс взволнованно вскакивает.

–  Но, свидетельница, почему же вы не заявили об этом на первом процессе? Вы ведь и тогда, конечно, должны были это знать! Вы дали ложную присягу. Умолчание об известных вам и относящихся к делу фактах так же наказуемо, как и прямая ложь.

Свидетельница не отваживается поднять глаз на адвоката.

–  Комиссар уголовной полиции Йохум не велел мне говорить об этом, так как я не видела, брал ли господин Рорбах это одеяло и в последний раз.