Чтение онлайн

Увы, ни одно китайское правительство никогда не следовало заветам Мэн-цзы, а первый император династии Мин даже хотел запретить его [13] . Тем не менее китайский народ (изначально добродетельный) мог также довериться милости своего великодушного правителя (хотя это доверие, как признает Ван, часто его подводило), что в целом было очень благотворной ситуацией. Между тем подозрительность запада к потенциально развращенным лидерам привела их на ложный путь развития демократии. Да, в основе западной политики лежит не теория общественного договора и тому подобное, а вера в то, что человек по сути своей порочен:

Для пущей убедительности Ван упоминает Мартина Лютера, Кальвина, Фейербаха и Св. Павла как скептиков идеи человеческой добродетельности70. Его необычные рассуждения служат прекрасным примером того, как в подобных дискуссиях (а) китайцы склонны искать источник культуры во влиянии прошлого; (б) различные аргументы по поводу разных источников приводят к схожему утверждению о превосходстве Китая; и (в) публикуемое даже в научных журналах может звучать очень странно для западных исследователей античности71.

В этом и некоторых других случаях мы должны признать, что некитайские читатели сталкиваются с дилеммой72. Неужели Ван всерьез считает, что христианство заставило запад с подозрением относиться к человеческой природе и привело к демократии? В итоге его аргументы, кажется, оборачиваются против самих себя, порождая своего рода политический уроборос, в котором критикуемые им качества запада оказываются одновременно китайскими:

Это звучит как осторожный способ сказать, что некоторые современные китайские чиновники в глубине души коррумпированы. Не слишком ли упрощенно мы трактуем эти китайские критические статьи о западе? Не являются ли некоторые из них на самом деле примерами эзотерических текстов для тех немногих, кто знает их глубинный смысл? Это интересный вопрос, на который нет очевидного ответа.

Эта глава, как и вся книга, посвящена только интеллектуалам и общественным деятелям материкового Китая. Причина этого очевидна: мнения многих ученых Тайваня и Гонконга (пока отношения последнего с китайским правительством не изменились) не публикуются в контексте китайского антидемократического курса и подавления открытой критики правительства. Когда ученые за пределами материковой части Китая пишут о западной античности, они склонны ассимилировать конфуцианскую мысль с демократией, а не с коммунизмом, предполагая, что именно демократия, а не современная китайская политика, лучше соответствует древним конфуцианским ценностям74.

Но что насчет китайских политических изгнанников? Пожалуй неудивительно, что многое в их словах по-прежнему является отражением интерпретаций и акцентов движения «Четвертое мая». Например, к этой категории можно причислить отношение к Платону и Аристотелю Ху Пина (??) – известного китайского активиста и правозащитника, который присоединился к движению «Стена демократии» в 1979 году. Еще находясь в Китае, Ху Пин написал знаменитое (и тайно распространявшееся) эссе «О свободе слова», которое в итоге появилось в журнале Fertile Soil. Десятилетие спустя, в 1987 году, Ху Пин покинул Китай и получил степень доктора философии в Гарвардском университете, а через год после этого (и всего за год до событий на площади Тяньаньмэнь) переехал в Нью-Йорк, чтобы работать в организации, поддерживающей продемократическое движение в Китае, Альянсе демократической солидарности Китая, председателем которого он был избран. Неудивительно, что китайское правительство поспешило аннулировать его паспорт, и Ху Пин до сих пор находится в Нью-Йорке. В настоящее время он является почетным главным редактором продемократического журнала Beijing Spring, исполнительным директором организации «Права человека в Китае» (China Human Rights) и почетным директором Независимого китайского ПЕН-клуба.

Комментарии Ху к трудам Аристотеля стоит сравнить с теми тенденциями, которые мы рассмотрели. Как и Лян Цичао, Ху Пин превозносит Аристотеля как первого, кто более полно и систематически обсуждал понятие гражданства как

Да, рабство является проблемой, и Ху не пытается его оправдывать. Однако, «если мы сосредоточимся только на вышеупомянутых абстрактных критериях гражданства, то нужно сказать, что они в целом верны». Видимо в ответ критикам афинского гражданства, утверждающим, что оно лишало человека свободы, Ху пишет: «Красота позиции Аристотеля в том, что он ценит развитие личности». Ху признает, что взгляды Аристотеля несли на себе отпечаток определенного времени и места, но он все равно находит в них ценность:

Мнения ученых материкового Китая, приведенные в этой главе, иллюстрируют тот прискорбный факт, что античная философия, как правило, апроприируется власть имущими для достижения собственных целей (и это верно в целом, а не только в Китае). Не Минли (???), профессор древнегреческой философии в Китайском народном университете, отмечал, что «обращение к античной классике, особенно к политическим идеалам в античной классике, является наиболее распространенной стратегией консерватизма76, поскольку традиции и классика ‹…› всегда играют важные культурные функции в истории народов»77. Независимо от того, какой путь публичные эксперты (и их менее заметные последователи из академических кругов) прокладывают через античную историю, политику и философию, все они благополучно выходят на другую сторону со своей неизменной идеологией и взглядами на Китай. Это, конечно, подразумевает, что они не слишком всматриваются в тонкости изучаемых текстов, и многие их интерпретации могут показаться поспешными или неверными с точки зрения западной науки. Однако их целевой аудиторией являются не западные ученые, а китайский народ и китайское правительство. В то же время эта китайская критика, которая представляется нам радикальной, сегодня дает надежду сильно потрепанной области «классических исследований». Если в этих текстах речь идет о совокупности произведений, которые, подобно египетскому золоту, можно «переплавить» в соответствии с ценностями их современных читателей как на западе, так и на востоке, то больше нет причин считать классику «устаревшей» или представляющей «мертвых белых мужчин». Античные классики имеют шанс быть не менее актуальными на западе, чем в Китае.

Если во второй главе рассматривался поворот, произошедший в китайских исследованиях классической древности и приведший к использованию античной философской и политической мысли для критики запада, то в этой главе мы обратимся к самому влиятельному философу соответствующей традиции – афинянину Платону (429?–347 годы до н. э.). Масштаб наследия Платона побудил Альфреда Норта Уайтхеда язвительно заметить: «Наиболее правдоподобная общая характеристика европейской философской традиции заключается в том, что она представляет собой серию примечаний к Платону»1. Возможно, неудивительно, что Платон привлек столь пристальное внимание китайцев, особенно среди последователей Штрауса, создающих эзотерические трактовки его диалогов, понятные лишь избранным2. В частности, широкую аудиторию завоевало «Государство» – самое доступное, обширное и поучительное произведение Платона, затрагивающее вопросы политики, философии, общества, иерархии, пропаганды, брака, семьи и многого другого. Соответственно «Государство» вызвало в Китае больше размышлений, чем любой другой древний (западный) текст. Интерес к его идеям во многом обусловил возвращение классики как объекта изучения в посттяньаньмэнскую эпоху, и в том числе ее интеграцию в учебные программы в университетах. Как пишет Вэн Лэйхуа:

Что думают современные китайские ученые о «Государстве» – платоновском исследовании природы справедливости, хорошего гражданина и идеального государства? В большинстве своем (в отличие от читателей Платона на западе) китайские ученые одобряют его видение иерархического сословного общества, которое зависит как от генетики, так и от заслуг: лучшие люди, по мнению Платона, обычно рождаются от лучших родителей4. Таким образом, критики используют «Государство», чтобы предположить, что враждебное отношение Платона к демократии должно было направить в нужное русло заблуждающиеся демократические страны современного мира, особенно США5. И все же этот китайский энтузиазм может показаться нам необычным, учитывая старомодную коммунистическую приверженность равенству людей. Хотя Платон не высказывал подобных убеждений, возможно, его философию тоже можно «перелить в удобный сосуд»; идеологический диссонанс здесь нельзя назвать необычным; скорее, он является естественным результатом придирчивого отбора античных текстов. И, как обычно, есть культурные факторы, облегчающие идеологический дискомфорт. Возрождение «конфуцианской философии» позволяет проводить параллели с «Государством» Платона, а также делает более привычной концепцию верховной власти платоновских царей-философов. Как выясняется, платоновское описание предположительно идеального государства представляется как имеющее (а возможно, действительно имеет) немало сходств с нынешней идеологией КПК.