Чтение онлайн

В общем, эта благородная ложь вторит ценностям классической китайской культуры. Конфуцианство не только иерархично, но и не поощряет участие населения в политике, поскольку для большинства это невозможно, а для многих – неприемлемо. Когда один ученик спросил Конфуция, как ему лучше внести вклад в управление государством, в ответ он услышал: «Прояви сыновнюю почтительность»49. Другими словами, играй свою роль. Конфуций также считал, что массам можно приказать что-то делать, но их нельзя научить, а Лао-цзы принадлежит знаменитое высказывание о том, что, «когда народ много знает, им трудно управлять». Сюнь-цзы любил подчеркивать, что социальная и политическая гармония требуют ранжирования – это нормативный факт, исходящий непосредственно от самого Шан-ди (Высшего божества) [17] .

Базовая идея благородной лжи изначально присутствует в конфуцианской традиции51.

Еще одна причина поддержки китайцами некоторых идей «Государства» может быть связана с влиянием на них политического философа Лео Штрауса, о котором речь пойдет в пятой главе. Если кратко, то настойчивое подчеркивание Штраусом ценности греческой античности и его явно антидемократическая трактовка многих таких текстов в пользу традиционной этики добродетели сделало его работы приемлемыми для многих китайских интеллектуалов52. Как и Платон, Штраус поднимал вопрос о том, могут ли политики быть одновременно правдивыми и эффективными, подразумевая, что благородная ложь на самом деле играет некоторую роль в формировании политической сплоченности граждан. В книге «Город и человек» Штраус открыто утверждал, что миф, подобный тому, что лежит в основе Каллиполиса, необходим всем правительствам53. По словам Дэниела Домбровски, «Штраус не считает “благородную” ложь проблематичной, поскольку не находит обоснованным современное либеральное требование свободы»54.

Но это еще не конец истории. Если отвлечься от китайских интерпретаций благородной лжи, то можно задаться более циничным вопросом, не способствуют ли многие подобные статьи сомнениям вокруг, прежде всего, самого коммунистического государства. Если китайские мыслители подразумевают, что благородная ложь необходима для надлежащего управления государством, то не является ли такое открытое и терпимое мнение осуждением социализма с, так сказать, платоновской спецификой, а также всей машинерии КПК? Смысл благородной лжи в том, чтобы граждане «Государства» действительно поверили в нее, а не в том, чтобы они не поверили в нее, но затем осторожно сочли ее необходимой в своих сочинениях. Конечно, невозможно представить себе, чтобы идеалисты-коммунисты первых лет правления Мао считали собственную идеологию благородной ложью. Значит ли это, что одобрение такой лжи есть предположение о том, что идеология, пропагандируемая КПК, прозрачна и очевидна для граждан и, возможно, совсем не отвечает их интересам? Должны ли мы понимать это так, что в современном Китае действует благородная (или не очень благородная) ложь и что одобрение китайскими учеными благородной лжи как блага на самом деле является тайным способом показать, что император голый? Как мы оцениваем то, что Чэн Чжиминь, Линь Цифу, Дун Цуньшэн и другие видят ложь «насквозь» и тем самым показывают, что китайская благородная ложь (скажем, о том, что лучшее общество – это социалистическо-конфуцианское общество во главе с провидческой фигурой) потерпела неудачу? Или же они настолько важные персоны, что просто рекомендуют ее как опиум для народа? Эта спираль толкований приводит нас туда, где религия просто заменена другим «мифом», позволяющим держать народ в узде. Если это так, то Маркс точно переворачивается в могиле.

Неудивительно, что диссидентская позиция менее скользкая. Так, Ху Пин утверждает, что благородная ложь является именно тем, что насаждает китайское правительство55. В эссе 2017 года о Платоне и Аристотеле Ху соглашается с необходимостью разделения труда и одобряет классовую мобильность между тремя «кастами» идеального полиса. Однако затем он делает резкий поворот от этой, казалось бы, проиерархической линии. Как создать такой полис? Какие меры должны быть для этого приняты?

Разумеется, в платоновском городе нет «инструментов общественного мнения», таких как телевидение или интернет. Но в Китае они, конечно, существуют. Мы очень плавно перешли от государства, которое Платон называл справедливым, к его реальному воплощению в современном Китае, где оно очевидно несправедливо.

Отвержение Ху Пином идеи Каллиполиса – это одновременно отвержение политики Си Цзиньпина. Да, у разных людей разные способности, и в идеале они должны заниматься тем, что у них получается лучше всего. Но, по мнению Ху, метод поддержания такой ситуации и абсолютная власть царя-философа могут привести только к коррупции. Платон предлагает средства противодействия ей – преимущественно основанные на образовании; однако Ху, кажется, предполагает, что Китай ей противостоять не может. Людей нельзя принуждать к должностям, которые им якобы подходят, – они должны выбрать их сами. Даже монархи, руководствующиеся самыми благими намерениями, будут порой ошибаться. Возможно, в мыслях Ху витает призрак Мао, и поэтому Ху утверждает, что воцарение всемогущего монарха – это просто первый шаг на пути к коррупции, потере свободы слова и инверсии морали («справедливость – это несправедливость»). Но пока власть имущие контролируют определение справедливости, так и будет. В таких условиях «идеальная» страна не допускает перемены во имя совершенства, отменяет конкуренцию во имя гармонии, подавляет свободу во имя знания и отрицает индивидуальность во имя порядка57.

Китайский экспатриант Цян Чжа, пишущий для западного издания Inside Higher Ed, разделяет точку зрения Ху и сравнивает положение Си с положением рассказчика благородной лжи58. Но Цян Чжа также утверждает, что ложь присутствует не только в китайской политике, но и в китайской философии, где могут существовать различные виды благородной лжи. Самой большой, по его словам, является реапроприированный конфуцианский идеал «гармонии» (хэсе, ??; подробнее об этом идеале читайте в шестой главе). Ху сурово обличает китайскую правительственную пропаганду вокруг этой концепции, которая была принята самим Дэн Сяопином в качестве идеала, опоры правления КПК, и прославлялась Ху Цзиньтао. Ху Пин пишет:

Ценностью национальной гармонии при такой интерпретации является благородная ложь Китая60.

Кто в Китае ценит эти благосклонные к Каллиполису трактовки «Государства» Платона? Это сложный вопрос. С одной стороны, наше представление о том, что все китайские ученые должны быть продемократическими, обусловлено изучением отношения китайского правительства к интеллектуалам и деятелям искусства, таким как Ай Вэйвэй, лауреат Нобелевской премии Лю Сяобо или Ван Юцай, один из лидеров студенческих протестов в 1989 году. Но международные опросы китайских граждан показывают, что многие китайцы более негативно относятся к демократии американского типа, чем к современной китайской системе, поскольку демократия выглядит фундаментально нестабильной. Ее недостатки – то, что она не оставляет места меритократическим соображениям, ошибочно ставит во главу угла интересы индивида, а не государства, уязвима для тирании той или иной группы (скажем, сверхбогатых) и считает себя лучшей формой правления для всех на земле, – якобы перевешивают ее достоинства. Кен Моак недавно написал в Asia Times: «Учитывая как минимум 80-процентную поддержку [китайского правительства] населением, согласно опросам Pew и Gallup, а также способность Китая выполнять большинство своих обещаний (например, улучшать уровень жизни людей), подавляющее большинство населения страны, похоже, удовлетворено пекинской структурой власти»61. Можно скептически относиться к этим цифрам, которые, безусловно, подвержены влиянию китайских СМИ и государственного аппарата, и все же они свидетельствуют о необходимости скорректировать наши предположения о том, что недавно появившийся китайский средний класс или многострадальная интеллигенция тайно и солидарно жаждут демократии.

Мы получили больше вопросов, чем ответов. Является ли одобрение Платона в Китае актом лояльной поддержки или актом сопротивления в стране, ценности которой вроде бы напоминают о Каллиполисе? Действительно ли китайская критика западного дискомфорта по поводу благородной лжи – это подлинная точка зрения тех 80 %, о которых говорит Кен Моак? Являются ли американцы или китайцы экзотерическими читателями, впитывающими публичное послание «Государства», или эзотерическими читателями, которые ищут истину между строк? (Подробнее об этих терминах Штрауса речь пойдет в пятой главе.) Погрязли ли США в плохой благородной лжи, а китайцы – в хорошей? Как говорит молодой националист Тан Цзе, «поскольку мы находимся в такой системе, мы всегда спрашиваем себя, не промыты ли наши мозги ‹…›. Мы всегда стремимся получать альтернативную информацию по другим каналам. Но когда вы находитесь в так называемой свободной системе, вы никогда не задумываетесь о том, не промывают ли вам мозги»62. И в этом кроется финальный парадокс этой главы: только угнетенные понимают, что им промывают мозги, – «свободные никогда этого не замечают».