Чтение онлайн

«Сообщество единой судьбы человечества» имеет существенное значение на мировой арене. В 2014 году, говоря о внешней политике, Си Цзиньпин заметил, что:

Конечно, на западе «построение сообщества единой судьбы человечества» считается риторическим лозунгом, придуманным для того, чтобы с морализаторских позиций акцентировать стремление КПК к применению «мягкой силы» за рубежом, то есть спекулировать влиянием, выдавая это за содействие процветанию сообществ и наций. А что, если «сообщество единой судьбы» на самом деле представляет собой прямую угрозу нынешнему мировому порядку альянсов и организаций, которые очень надеются сохранить это положение, сложившееся в 1945 году? Джейкоб Марделл отвергает эту точку зрения, считая, что столь легкое пренебрежение этой концепцией не отражает всей сложности и притягательности идеи, которая живет уже очень долго. «Для циничного западного разума, – пишет он, – такие избитые фразы, как “беспроигрышное сотрудничество” и “мирное развитие”, являются примерами ни о чем не говорящего дипломатического жаргона. Однако такие лозунги не используются бесцельно. Теория и идеология имеют для КПК большее значение, чем может казаться международной аудитории»46. Поскольку подчеркивается, что Китай будет оказывать международную помощь, позволяя каждому члену сообщества «выбирать собственный путь развития», эта фраза призвана создать впечатление о Китае как о нравственном агенте, способном заменить США (и американскую демократию) в их старой роли, которую они играют после Второй мировой войны. Китай, конечно, будет делать это без оглядки на западные нормы верховенства закона, честных выборов, уважения прав человека и т. д. Найдут ли китайцы другие нормы, которые понравятся им больше? Один из специалистов по Китаю заметил: «Путь, который выбрал для себя китайский режим, – ничем не сдерживаемая авторитарная однопартийная система, полностью интегрированная в мировую экономику и не демонстрирующая намерения превратиться в либеральную демократию, – теперь подается как «новый вариант для других стран и народов, желающих ускорить свое развитие, сохраняя при этом независимость»47.

Учитывая то внимание, которое мы уделили «благородной лжи» Платона и китайским аргументам о том, что правительство неизбежно должно лгать народу, может возникнуть соблазн рассмотреть «Сообщество единой судьбы человечества» как параллель платоновскому «Каллиполису», то есть общество, стабильность которого зависит от благородной лжи Си Цзиньпина («если вы будете хорошо себя вести, то мы все поладим»). Цель этого лозунга – сплотить государство, прекратить конфликты между разными социально-экономическими слоями и объединить «полис». Только сам человек, стоящий за этой ложью, а также его придворные знают правду – что они создают фикцию, но для чего? Чтобы укрепить патриотизм и отвлечь внимание от злоупотреблений КПК? (Я не считаю, что эта тактика характерна только для Китая.) Восхваляя китайский народ как мирный и мудрый, эти слова также объединяют его; а акцент на том, что Китай не станет вмешиваться во внутреннюю политику стран, в отличие от США, призван создать впечатление о Китае как нравственном агенте, способном заменить США. Возможно, все правительства опираются на благородную ложь. Вопрос в том, будет ли Китай связан новопровозглашенной приверженностью конфуцианским ценностям и ролью нравственного лидера для всего мира или же вернется к авторитарным тенденциям, которые демонстрировал Мао Цзэдун?

В наши дни Конфуций используется во множестве ипостасей – он стал мастером на все руки48. Учитывая его важную роль в инициативе Си Цзиньпина по продвижению китайского национализма за счет его укоренения в культурной традиции Китая, Конфуцию приходится преодолевать пропасть шириной более двух тысячелетий, поэтому иногда он звучит очень современно, а иногда очень архаично49. Роланд Бур писал о вышеупомянутой партийной конференции 2019 года, посвященной Конфуцию: «Слушая доклады и общаясь с присутствующими, я понимал, что сегодняшний Конфуций – это довольно усеченный мудрец. Многое говорилось о гармонии разнообразия, о том, что нужно принимать друзей-единомышленников со всего мира, о мире за четырьмя морями (похоже, 2500 лет назад их было меньше)»50. Все, что в воззрениях Конфуция могло вызвать возражения или показаться устаревшим, вымарывается (как негармоничное!). Акцент мудреца на важности ритуалов и культа предков, его презрительное отношение к женщинам, его отвращение к наживе – все это не пригодится современной китайской нации51. С другой стороны, КПК прилагает постоянные усилия, чтобы представить свое руководство как группу этаких конфуцианцев на стероидах, «безжалостных борцов с коррупцией, которые придерживаются конфуцианских ценностей приличия, этичного поведения, самодисциплины и самосовершенствования, а также преданного служения обществу»52. Здесь современное государство уже накладывает собственные анахроничные взгляды на представления прошлого, поскольку современная националистическая идея служения гражданина государству, конечно, не является конфуцианской по своей природе.

Приведенный к гармонии Конфуций представляется по-разному в зависимости от политических и философских потребностей читателей. Некоторые современные неоконфуцианцы находят у него некую разновидность «протестантской этики» Макса Вебера как движущей силы экономического успеха53. Гармонизированного Конфуция также легко задействовать для поддержки этических ценностей китайской политической системы. Он может выступать в роли советника внимательного китайского правительства, напоминая всем о необходимости борьбы с коррупцией54. Для других Конфуций – эталон экологической этики, восходящей к конфуцианской идее о том, что человек должен не пытаться победить природу, а жить с ней в гармонии55. Объединив несколько этих идей, новый конфуцианец Ду Вэймин, лидер Международного Конфуцианского экологического альянса (ICEA) и профессор Гарвардского и Пекинского университетов, призвал к «творческой трансформации конфуцианского гуманизма с прицелом на будущее»56. По его словам, конфуцианство превосходит концепцию рациональности, проистекающую из менталитета эпохи Просвещения, и предлагает философию жизни, основанную на восприимчивости, сочувствии и сострадании, присущих человеческой природе. Земля – живой организм. «Золотое правило» [21] и добродетель жэнь, защищаемые конфуцианством, применимы не только к другим людям, но и к природе 57. Однако Фэн Юнфэн – эколог и основатель неправительственной организации Green Beagle с офисом в Пекине – не скрывает сомнений по поводу использования конфуцианства или даосизма для улучшения состояния окружающей среды, называя это «полной чепухой»58.

Новые конфуцианцы (включая Ду Вэймина), лишь немногие из которых в настоящее время живут в материковой части Китая, утверждают, что конфуцианство поддерживает права человека и предлагает свободу, не поощряя при этом индивидуалистических излишеств, от которых, по их мнению, страдают Америка и Европа59. С другой стороны, неоконфуцианцы ХХ века очень сильны в Китае. Как Чжу Си и первые неоконфуцианцы, эти более поздние неоконфуцианцы называют себя приверженцами устоев нравственного общества, которое (по их словам) является единственной мыслимой основой хорошего правления. Будучи ярыми антидемократами, они привлекают Конфуция для критики шаблонных предположений запада. Обе эти группы подвергались критике за пропаганду бесплотного конфуцианства, лишенного исторического или социального контекста и попросту воспроизводящего эссенциализирующие процедуры самого ориентализма: теперь современные конфуцианцы произносят те же клише о сущности китайцев, что и ориентализирующий запад60. Радикальные консерваторы хотели бы, чтобы конфуцианство стало религией, возможно потому, что оно может послужить правительству средством контроля. Однако вовсе не очевидно, что назвать его религией – значит сделать его таковым. Пусть запад в значительной степени утратил своего Бога, но у китайцев его вообще никогда не было. В отличие от христиан, у них не возникло потребности в таком прыжке в неизвестность [22] 61.

Другие критики не столько обеспокоены отходом от конфуцианской ортодоксии, сколько опасностью возвращения китайского правительства к той или иной форме конфуцианства, которое они считают механизмом оправдания феодализма – или, возможно, абсолютистского режима. Джером Коэн, содиректор Американо-азиатского института права при юридическом факультете Нью-Йоркского университета, утверждает:

Однако мы сбились с пути: где здесь западная классическая античность? Чтобы ответить на этот вопрос, обратимся к другой области, где ценность гармонии и общности судьбы человечества играет заметную роль и, похоже, отражает, в общих чертах, некоторые высокие устремления правительства. В 1998, 2000 и 2002 годах Греция и Китай совместно организовали три дипломатические конференции, посвященные Сократу и Конфуцию63. На них ученые двух стран сравнивали и противопоставляли этические учения этих древних мудрецов и представляли свое идеальное видение взаимной дружбы и гармоничного будущего. Звучавшие экспертные мнения иногда были несколько поверхностными, но, возможно, именно по этой причине собранные доклады дают интересное, пусть и не слишком научное представление о том, кто вышел победителем из поединка Конфуция и Сократа, а также о том, ради чего вообще затеваются подобные мероприятия. Когда в таком контексте встречаются представители двух древних этических традиций, то борются ли они друг с другом или находят гармонию?64

Сборник материалов конференции начинается с комментариев Чэнь Хаосу, партийного функционера и почетного профессора нескольких китайских университетов, возглавляющего КНОДЗ – Китайское народное общество дружбы с зарубежными странами. В своем письменном предисловии к этому сборнику Чэнь напоминает читателям, что «на конференции в Афинах в 1998 году я выступил с докладом “Продолжая учиться, достигая зрелости в гармонии”, в котором представил свое понимание исходных [sic] позиций Конфуция и Сократа в восточной и западной историях древней философии»65. Упоминание «позиций» этих двух мыслителей является намеком на то, что ожидает читателей в этом сборнике, поскольку имеется в виду, что два странствующих этика (а) имеют общие взгляды и (б) ориентируются на цели, которые являются скорее конфуцианскими, чем сократовскими. По сути, нам говорят, что Сократ многое позаимствовал у Конфуция – особенно в области нравственных ценностей, – даже если эти ценности обычно не ассоциируются с афинским философом. (Ни на одной из трех конференций никогда не говорилось о заимствовании в обратном направлении.) Чэнь, еще раз цитируя свое выступление на первой конференции, сказал:

Чэнь преисполнен дипломатической доброй воли. Но его язык гармонии очень близок к официальной риторике о сообществе единой судьбы человечества и, как это ни парадоксально, способствует размыванию фигуры настоящего Сократа, создавая вместо него образ, который представляется поддерживающим политику Си Цзиньпина. И действительно, кому нужен язвительный Сократ в дипломатическом контексте? Если мы хотим гармонии между народами, то, следовательно, родные китайские (а не западные) традиции – лучший путь к этой цели. Показательно, что заявление Чэня словно бы одновременно цитирует знаменитые строки Юпитера о Риме в «Энеиде» Вергилия: «Я же могуществу их не кладу ни предела, ни срока» [23] 67. Возможно, это просто совпадение, но масштаб притязаний здесь определенно имперский. Конфуцианская гармония должна царить повсюду.

После аналогичных дипломатических комментариев греческой стороны о важности философского диалога и политической доброй воли, начинаются сами статьи, многие из которых делятся на две категории: либо они гармонизируют Сократа и Конфуция, подчеркивая все общее между ними, либо противопоставляют их, подчеркивая, как мало у них было общего. «Гармонизаторы» доказывают свою точку зрения, обращая внимание на реальные и надуманные совпадения конфуцианской и платоновской/сократовской мысли. Хотя и греки, и китайцы допускают здесь интерпретационные вольности во имя международной дружбы, любопытно, что все до единого гармонизаторы – китайцы. Еще одним интересным наблюдением является тот факт, что все внимание получает платоновский Сократ, а не более скромный вариант Ксенофонта – возможно потому, что Платон считается более авторитетным представителем западных ценностей. Иронично, что Сократ Ксенофонта, которому до всего было дело, с гораздо большей вероятностью имел бы свое мнение по семейным вопросам, а кроме того, ему было свойственно традиционное благочестие, однако он оказался менее интересен докладчикам конференции.