Чтение онлайн

Однажды меня окликнули с французской стороны, пытаясь заговорить со мной по-армянски. Это оказался французский армянин, принявший меня за соотечественника. Убедившись в том, что ошибся, он все же продолжил разговор со мной на ломаном немецком. Как я понял, он родился во Франции в армянской семье, эмигрировавшей из Турции во времена резни, развязанной нашим «другом» Ататюрком. По его словам, во Франции проживает много армян, в том числе и эмигрантов из России.

Предметом обмена между французской и нашей зоной являлись листочки одуванчика, из которых французы приготавливали салат. Эти листочки с удовольствием менялись ими на сигареты, поэтому и на нашей территории везде, где только можно было найти одуванчик, эти листочки были выщипаны.

Кроме французов в лагере были еще и итальянцы. Они свободно перемещались по зонам внутри лагеря. Получая через Красный крест помощь деньгами в немецких марках, обмениваемых на специальные «лагерные» банкноты, они ходили в магазин, находившийся на территории лагеря (он назывался «кантина») и покупали в нем сигареты, рассчитываясь ими за продукцию наших умельцев (портсигары, алюминиевые ложки, тапки, сшитые из обрезков шинелей и валенок).

Время тянулось невероятно медленно. Казалось, пребывание здесь никогда не закончится. Я думал: неужели настанет когда-нибудь конец войне, и я буду только вспоминать об этих днях?.

Тем не менее, настало лето, рана почти полностью затянулась, я стал ходить только слегка опираясь на палочку. Старался больше ходить вокруг и внутри барака, чтобы полностью «разработать» ослабшие мышцы ноги. Стали проходить и последствия контузии: слух почти восстановился, только правым ухом я слышал значительно хуже, чем левым. Впрочем, эта потеря слуха осталась до сих пор.

Пришло сообщение о неудачном покушении на Гитлера. Немецкая пропаганда обратила неудачу покушения в свою пользу, объясняя чудесное спасение фюрера от смерти божественным промыслом.

Стали доноситься с Востока раскаты далекого грома. Мы почувствовали приближение фронта. Это было видно и по некоторой нервозности охраны и появившейся суете среди служителей лагеря.

Однажды, без предварительного объявления раздалась команда к построению. Захватив свое нехитрое имущество (шинель и котелок), вместе со всеми обитателями барака вышел на дорогу. Здесь нас долго держали, множество раз пересчитывая. Построили сотнями, окружили конвоем по 10 вооруженных конвоиров на сотню, в том числе один - с собакой, и вывели за пределы лагеря. Пешком дошли до станции, где погрузились в товарные вагоны. Двери задвинулись, оставив нас в полумраке, и поезд тронулся.

С частыми остановками ехали недолго. По-моему, уже наутро следующего дня мы остановились на товарной станции города Torn (немецкое название польского города Торунь).

На довоенной географической карте Европы Торунь находился в, так называемом, «Польском коридоре»: узкой полосе польской территории, отделявшей Германию от Восточной Пруссии и обеспечивавшей Польше выход к морю.

Город находится на правом берегу Вислы, железная дорога, товарная станция и вокзал - на левом, застроенном складами и пакгаузами. За железнодорожными путями, пристанционными постройками и дорогой, проходящей вдоль них, возвышаются пологие, поросшие лиственным лесом, холмы. У подножия одного из холмов находился (существует ли он сейчас?) Форт 17, сохранившийся остаток укреплений, построенных в прошлом веке. Таких фортов вокруг города было много, с некоторыми из них связаны и эти воспоминания.

От построек форта улица отделялась высоким каменным забором, надстроенным металлической решеткой, обвитой колючей проволокой. с раздвижными металлическими воротами. Рядом с воротами – высокое средневековой постройки здание комендатуры с многочисленными каминными трубами и крутой черепичной кровлей. За оградой – большой двор, в склоны холма врыты несколько гротов полуцилиндрической формы, уходящие в глубь холма и запирающиеся металлическими глухими дверями. Вероятно, раньше эти гроты использовались, как складские помещения. Вдоль нависающих, сходящихся полукругом над головой стен, сооружены нары, застланные соломой. Туда нас и загнали по прибытии.

Разместив нас в этих гротах, пересчитав и назначив старост, разрешили выйти во двор. Огляделся и обошел, где позволялось, новое место жительства. По сравнению с лагерем в Хохенштайне, здесь было несравненно хуже. Двор, окруженный высокими стенами, тесен для такого количества людей, двор - посыпанная песком площадка, на которой ни травинки. С одной стороны двора - переплетение каких-то деревянных лестниц, ведущих к расположенным на разной высоте наглухо закрытым металлическим дверям. На них сидят, греясь на солнышке, пленные - «старожилы».

Разговорился с теми, кто пребывал здесь до нас, узнал распорядок дня: он ничем не отличался от принятого в Хохенштайне. Отличие лишь в неопределенности времени раздачи баланды, это зависело от времени возвращения с работы, и в отсутствии в «рационе» чая. Лагерь - рабочий, работать выгоняют на станцию - разгружать и погружать вагоны. Иногда возят на работы в другие места. Бывает, что удается разжиться чем-либо съестным, «спереть» что-нибудь и потом поменять на съестное. Периодически формируют команды направляемых на работы по заявкам с заводов или сельскохозяйственных предприятий. Последнее - наиболее желанное для всех.

Однажды уже через много лет после войны мне попалась в руки брошюрка с рассказом бывшего военнопленного о лагере в Форте 17. Описание лагеря и порядков в нем полностью совпадало с тем, что увидел я. Описывался и эпизод лагерной жизни, случившийся незадолго до моего появления там, о котором мне рассказывали «старожилы», хотя и в несколько иной, чем в книжке, интерпретации.

Начальником лагеря был офицер, которого никто из лагерников никогда не видел - он управлял своим хозяйством через ефрейторов и унтер-офицера, крикливого и суетного, отлично говорившего по-русски. При всей своей суетливости и взбалмошности, этот унтер, те не менее, отличался своеобразной справедливостью. Помню случай, когда после возвращения с работы двое пленных, не поделив между собой украденную добычу, подрались. Унтер растащил их и собственноручно разделил украденное между ними, не подумав отобрать, что казалось бы естественным.

Так вот, у начальника лагеря была собака - короткошерстый большой пес, вроде дога. Его выпускали во двор, и он бродил между пленными, добродушно ласкаясь к ним. Угостить его было нечем, да и пища военнопленных была для него несъедобна: вареная брюква из баланды и черствый хлеб довоенной выпечки. С ним охотно играли, в шутку дразнили, он рычал, делая вид, что сердится, хватал зубами за руки, не сжимая челюстей.

И вдруг он исчез. Через некоторое время его хватились, впервые немецкий офицер появился на крыльце комендантского дома, звал пса, погнал на поиски своих ефрейторов, но - тщетно.

Он заподозрил что-то неладное. Стал группами вызывать к себе на допрос. Допрашивали с пристрастием, избивали, сажали в карцер. Наконец, кто-то проболтался: несчастного пса заманили в одну из казарм, убили и съели. Серией жестоких допросов выбили показания на нескольких похитителей. Их забрали и куда-то увезли. Прошел слух, что их расстреляли, якобы при попытке к бегству.

Уже при мне произошел эпизод, также достойный описания. Однажды, раскрылись ворота и во двор въехал колесный трактор, тащивший два прицепа, наполненные доверху буханками хлеба! Прежде чем немцы успели спохватиться, прицепы окружила толпа изголодавшихся пленных, которые стали растаскивать хлеб, оказалось, он был весь покрыт, пропитан зеленой плесенью.